knyazev_v: (Default)
На эту рецензию ссылался сам тов.Сталин:

«Recensio academica [1]: Превосходные качества этой превосходной книги ис­пытывают некоторую деквалификацию, поскольку они лимитируются тем обстоя­тельством, primo [2], что автор недостаточно фундирует свои постулаты солидным, хотя бы кратким, фактическим материалом, владея им в совершенстве по литера­туре. Большая фактическая фундированность избавила бы книгу от дефектов аспекта «социологического» или, вернее, философского. Но это secundo [2]: автор рассматривает экономические процессы недостаточно конкретно in actu [4], часто впадая в то, что носит название — «terminus technicus» — «Begriffsscholas­tik» [5], и не давая себе отчета, что многие неудачные формулировки и термины вурцелируют в философии, попадая sub specie «Grundgedanken» [6] под линию idealismi philosophic! seu agnosticismi: (recht oft unbesehen und unkritisch von anderen übernommen) [7], отнюдь не materialismi [8]. Позволительно выразить надежду, что этот небольшой недостаток исчезнет в следующих изданиях, которые так необходимы нашей читающей публике и послужат к еще большей чести академии [9]; академию мы поздравляем с великолепным трудом ее члена.
31/V 19хх».Read more... )
knyazev_v: (Default)
{текст в работе, полу-план, 1001 версия, отложил пока}

Любое обсуждение капитализма, где присутствуют марксисты, а они есть везде :), приходит к посыланию их в пешее эротическое путешествие - к тезисам Розы Люксембург о конечности рынка в схемах Маркса, а следовательно их неверности (у евромарксистов всё так, вроде “хотят как лучше, а получается ...” (Ч)), вот и обсуждение последней главы “Эпохи роста” Григорьева (отец неокономики, кто не знает), книга позиционируется как “Капитал 21-го века” пришло туда же.

Read more... )
knyazev_v: (Default)
Это посильнее “Фауста” Гёте: [livejournal.com profile] vas_s_al - Видеозапись моей лекции “Основы планирования в СССР”: . Диалектика развития планирования в СССР с самого первого шага, показана во всей мощи методологии исторического материализма, было настолько интересно, что слушал не отрываясь и только на заключительных фразах понял, что отсидел одно место :), это пожалуй единственный её серьёзный недостаток, все-таки два часа насыщенного информационного потока - серьёзное время для людей испорченных клиповым мышлением. В лекции нет ни грамма эпириокритицизма, часть про директивное (теологическое) планирование просто прекрасна и рушит мифы о централизованном планирование, как о грубом и тупом насилие сверху донизу. Смотреть обязательно.
PS
Желательно не просто смотреть, Алексей очень просил критики, разумеется конструктивной, это в наших общих интересах, чтобы следующие лекции были ещё лучше.
ЗЫ
После лекции меня неожиданно спросили, а за какой выбор был тов. Троцкий за генетический или теологический? Троцкий был за форсированную индустриализацию - ушел я от ответа, как мог. Но вопрос то интересный.
knyazev_v: (Default)
«Как же в целом разрешается важный вопрос о более высокой оплате сложного труда?

В обществе частных производителей расходы по обучению работника покрываются частными лицами или их семьями; поэтому частным лицам и достаётся в первую очередь более высокая цена обученной рабочей силы: искусный раб продаётся по более высокой цене, искусный наёмный рабочий получает более высокую заработную плату.

В обществе, организованном социалистически, эти расходы несёт общество, поэтому ему принадлежат и плоды, т. е. бо́льшие стоимости, созданные сложным трудом. Сам работник не вправе претендовать на добавочную оплату.

Из этого, между прочим, следует ещё тот практический вывод, что излюбленный лозунг о праве рабочего на «полный трудовой доход» тоже иной раз не так уж неуязвим.»
Фридрих Энгельс. Анти-Дюринг
knyazev_v: (Default)
Фрагмент статьи В. Арсланова «Что понимал Э. В. Ильенков и чего не поняли его ученики — неомарксисты? (К вопросу о современной схоластике)». Статья 2008 года с постскриптумами 2009 и 2010 годов. Видимо это наиболее мягкая часть статьи, подготовленной учеником Лифшица к ильенковским чтениям 2008 года, полемика шла два года, ученик оказался достоин учителя и стилистически, и позицией ортодоксального марксиста в вариате Лифшица, в статье безотносительно позиции много полезного, включая азы научной методологии, начиная с умного цитрования и конечно применением исмата в философии.

Метод

Метод С. Н. Мареева имеет много общего с методом Г. В. Лобастова, а над ними возвышается метод А. Д. Майданского. Все эти три метода, в основе своей единые, на мой взгляд, в точности описаны одним мыслителем, имя которого мы узнаем после того, как проследим вместе с ним основные этапы движения мысли Мареева, Лобастова и Майданского:

«сначала на первый план выступает ошибочная теория»,

констатирует наш мыслитель. Тело не мыслит, мыслит дух (А. Майданский). Вначале С. Н. Мареев выдвигает идею: между мышлением и материей, духом и телом есть нечто третье, и это третье — деятельность. «Материя является субстанцией только тогда, когда она» становится мышлением (Мареев). Но вот как комментирует подобную идею Маркс: «не признавать никакого отличного от мышления — бытия», «никакого отличного от деятельности — страдания», это, согласно Марксу, логика «святого отца» и одновременно очень боевого левого гегельянца Б. Бауэра1). Г. В. Лобастов утверждает, что у Гегеля нет никакого идеализма, и Маркс не написал материалистической диалектической логики потому, что в этом не было необходимости, она уже была написана — Гегелем: «Что Марксом не написан обещанный очерк диалектики, вряд ли можно объяснить его занятостью другими проблемами: уж никак нельзя сказать, что проблема диалектики была для него периферийной — ни для теории, ни для практики. Мысль, что в Гегеле завершилось философское системотворчество, не содержит в себе иронического отношения к предшествующему развитию философии, — в ней просто констатируется факт завершенного выражения мышления в гегелевской логике. Гегелевская система логики и есть метод. И если вы отбросите систему, то вместе с ней выбросите и метод»2) Так пишет Г. Лобастов. А теперь вспомним, что писал Маркс о гегелевском методе: спекулятивный философ общеизвестные свойства реальных вещей «выдает за открытые им определения, давая тому, что может быть создано исключительно абстрактным рассудком, а именно — абстрактным рассудочным формулам, названия действительных вещей и объявляя, наконец, свою собственную деятельность» «самодеятельностью абсолютного субъекта, «плода вообще». На спекулятивном языке, — продолжает Маркс, — операция эта обозначается словами: понимать субстанцию как субъект, как внутренний процесс, как абсолютную личность. Такой способ понимания составляет, — заключает Маркс, — существенную особенность гегелевского метода»3). На этой же странице Маркс называет гегелевский метод «искусной софистикой». Знает ли об этих, и многих других подобных же марксовых определениях гегелевской идеалистической диалектики Г. В. Лобастов? Без сомнения, знает. Но, как и С. Н. Мареев, и А. Д. Майданский, он их просто игнорирует. Во всяком случае, открытой критики Маркса у Лобастова нет.

Затем

«эта ошибочная теория как бы несколько стушевывается: проглядывает что–то похожее на истину»

— оказывается, что в деятельности людей отражается мир как таковой, вещи как таковые, независимые от человека:«действие растворяет субъективное состояние человека в субстанции предмета человеческой деятельности, и человек как бы сливается с внешней вещью, превращая законы ее бытия в форму собственной деятельности» (А. Майданский) «В сознании вообще нет ничего, чего бы не было в опыте»(Г. Лобастов). «Мышление есть всеобщая идеальная форма деятельности человека, согласующаяся со всеобщими формами самой действительности» (Г. Лобастов).

«в заключение делается попытка привести истину к одному знаменателю со вздором»:

а именно — выясняется, что «мышление и есть атрибут этой субстанции — общественно–исторической практически–трудовой деятельности» (Г. Лобастов) — Нет, простите, мышление есть атрибут материи в целом, а человеческая деятельность и общество — не субстанция. Общество — часть природы и развивается только во взаимодействии с природой. Или у вас две субстанции, как у Декарта? А если одна, и если вы употребляете понятие «субстанция» в строгом философском смысле, а не вкладываете в это понятие какого–то другого смысла (не оговаривая этого), то будьте добры определить, что же является субстанцией — человеческое общество и человек, его деятельность — или мир в целом, частью которого является человеческое общество. У Лобастова в данном случае, как и у Мареева — крен в субъективный идеализм, коллективный солипсизм, ибо в объективном идеализме Гегеля человек и общество не были субстанцией, субстанция для него объективная и абсолютная идея. «Посмотрим», как пишет Лобастов, что у него, то есть у Г. В. Лобастова, утверждается дальше. Отношение между реальностью и формами деятельности человека, формами его мышления Лобастов иллюстрирует следующим примером:

«В форме сосудности отражена существенная определенность жидкости, но представлена она там не в своем собственном образе, а через образ человеческой деятельности»4). Тут проблема основательно запутана и требуется отделить, как говорится, мух от котлет. Форма сосуда, амфоры, например, как предмета декоративного искусства — это художественный образ или нет? Изображает ли декоративное искусство действительность, хотя и очень своеобразно, не так, как это делает живопись? Если нет, то вы идет в одну сторону (к А. Бренеру), а мы в другую (к философии искусства Гегеля). Другой вопрос: изображает ли сосуд ту жидкость, которая в нем содержится? Определенные свойства жидкости отражаются в форме сосуда, но очень опосредованно и отдаленно, ибо жидкость бесформенна в земных условиях. «…Сосудность как форма не есть отражение и обобщение собственной формы тех вещей, которые в человеческой деятельности этой сосудностью оформляются (жидких и сыпучих веществ)», утверждает Г. В. Лобастов. А мешок не есть «отражение и обобщение собственной формы» той картошки, что в нем хранится. Что же это доказывает? Что формы мышления относятся к реальной логике жизни, к ее рельефу, к содержанию мысли как мешок к картошке? Ведь с равным правом, как и в примере с сосудом, можно сказать, что в форме мешка (его бесформенности) отражены определенные свойства картошки (в сосуд с узким горлом ее не поместишь). И в форме мешка картошка представлена «не в своем собственном образе, а через образ человеческой деятельности», в процессе которой создан мешок, форма которого в какой–то мере отражает свойства и форму картошки. Ну, и что из того? Какой новый смысл тут привнесла категория «деятельности»? И какой, интересно, «образ» имеет деятельность по созданию мешка? «Мешковости как формы»? Нет, ни сосуд с жидкостью, ни мешок с картошкой, ни деятельность по их созданию, ничего не меняют в том обстоятельстве, что связь между формой и содержанием в примере Лобастова, связь между сосудом и жидкостью, равно как и между мешком и картошкой — внешняя, абстрактная. Если вы видите в этих примерах суть отношения форм мышления и форм бытия, то впадаете в самый примитивный формализм, и не надо быть знатоком Гегеля, чтобы понять эту простую мысль.

Хотите верьте, хотите нет, но знаток диалектики и гегелевской логики Г. В. Лобастов приводит эти примеры как иллюстрацию того, как «человеческая деятельность» «работает» с вещами реального мира. Не верите? Тогда читайте фразу, непосредственно предшествующую примеру с сосудом и жидкостью (если, конечно, вам удастся вычленить и удержать ее смысл): «И если человеческая деятельность отделяет от вещей их собственную форму и удерживает ее в специфической культурной предметности, то это отделение, конечно же, не есть реальное отделение, разрушающее категориальную структуру вещи, а есть закрепление через специфическую культурную предметность своего собственного способа работы с этими вещами».

Что касается А. Майданского5), то он сначала отождествил природу с ее законами, затем сделал материю вторичной, поскольку материя у него — выражение законов природы, а в итоге с легкостью необыкновенной опроверг и материализм, и идеализм, возвышаясь сам над ними в качестве третьего, абсолютной истины достигшего.

А теперь обратимся к мыслителю, столь выразительно обрисовавшему трехступенчатый метод А. Майданского, Г. Лобастова и С. Мареева. Вы уже, наверное, догадываетесь, что это — не творческий марксист, а отпетый догматик Г. В. Плеханов. Приведем целиком его характеристику указанного метода, «где сначала на первый план выступает ошибочная теория, потом эта ошибочная теория как бы несколько стушевывается: проглядывает что–то похожее на истину; в заключение делается попытка привести истину к одному знаменателю со вздором, и получается какое–то среднее учение, в котором верное окончательно испорчено ложным, а ложное возведено в квадрат незаконным сожительством с истиной. Разбирайтесь, как хотите, — вы никогда не поймете с полной ясностью, в чем дело»6).

Что создается таким методом? Эклектические смеси, отвечает Плеханов. К диалектике они не имеют отношения.

А вы думали, что можно лягать копытом мертвого льва совершенно безнаказанно? Нет, друзья, прежде чем лезть на ринг против Тайсона, хорошенько подумайте, а стоит ли размахивать перед его носом своими кулаченками? Ведь он такую оплеуху отвесит, что не встанешь. Прежде, чем опровергать Плеханова, не лучше ли на время оставить в покое «деятельность» и внять совету Владимира Ильича, когда он настойчиво внушал своим, не в меру боевитым, по его словам, проповедникам всего «нового» и небывалого, ставящего землю на дыбы: читать и перечитывать, изучать все, что написано Плехановым по философии. А заодно и самого Владимира Ильича, вместе с Марксом и Фейербахом, внимательно перечитать было бы делом не лишним.

Таковы были едва ли не первые слова и советы, которые я услышал из уст Михаила Александровича Лифшица, за что я ему искренне признателен. Думаю, что и Эвальд Васильевич Ильенков к этим словам и советам тоже с энтузиазмом присоединился бы.

Вывод:

в целом неомарксизм свидетельствует о понижении теоретического уровня даже в сравнении с Плехановым, несмотря на определенные достижения (например, критика франкфуртской школой «инструментального разума»), но этими, весьма неоднозначными, достижениями, «где ложное возведено в квадрат незаконным сожительством с истиной», неомарксизм обязан прежде всего книге Г. Лукача «История и классовое сознание». Другими словами, в философии наших дней мы видим тот же процесс, что и в других областях культуры (например, в искусстве и эстетике) — возвращение к вульгарной социологии, активизму 20‑х годов, авербаховской проповеди деятельности и активности без теории отражения. Что из авербаховщины выросло, хорошо известно, но, к сожалению, плохо еще понято.

Стоит ли, друзья, примыкать к этому направлению?

1) К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, с. 157.
2) Эта и все другие цитаты из Г. В. Лобастова приводятся по его докладу «Диалектика как деятельная способность – (Доклад на «Ильенковских чтениях‑2008)»
3) К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, с. 66.
4) Лобастов Г. В. «Диалектика как деятельная способность (Доклад на «Ильенковских чтениях‑2008)»
5) Цитируем А. Майданского снова, ибо его логика заслуживает внимания: «Материя и мышление — это две абсолютно равноправные формы выражения (два «атрибута») вечных и неизменных законов Природы. Ни одна из них не является причиной другой, не является первичной по отношению к другой, как думали философы материалистических и идеалистических школ»
6) Плеханов Г. В. Соч., т. VI, с. 87.
knyazev_v: (Default)
Философия кимирсенизма-кимченизирма – философия самостоятельности: [livejournal.com profile] juche_songun

По материалам научной конференции

Докладчик: Генеральный Секретарь Международной Ассоциации Восточно-Европейских и Центрально-азиатских обществ по изучению политики сонгун и идей чучхе, председатель Российского общества по изучению политики сонгун (Россия)

Самостоятельность согласно идеям чучхе есть цель исторического движения народных масс, а также неотъемлемое свойство человека, как общественного существа. Этот тезис — один из основных в чучхейской философии, первой в мире философии, поставившей человека в центр внимания.



Как учит Великий Руководитель товарищ Ким Чен Ир, “впервые обосновав, что существенными чертами человека как общественного существа являются его самостоятельность, способность к творчеству и сознательность, философия чучхе дала полное объяснение сущности человека, правильно раскрыла с философских позиций вопрос о месте и роли человека как хозяина, властелина и преобразователя природы и общества.”

В этом коренное отличие идей чучхе от существовавших прежде реакционных и идеалистических философских систем, ставящих человека в пассивное положение перед внешними силами.
Самостоятельность человека проявляется в том, что он стремиться не подстраиваться под окружающую среду, а через способность к творчеству и сознательность стремиться стать властелином мира, изменяя природу и общество согласно своим интересам. Утверждение о том, что человек способен изменить общественный строй, став хозяином своей судьбы, свидетельствует о революционном характере чучхейской философии.

Подлинный кимирсенизм-кимчениризм в этом противостоит так называемым “гуманистическим” философским концепциям, рассматривающим общество, как некий неизменяемый атрибут, служащий для эксплуатации народных масс, к которому человек должен лишь приспосабливаться. Очень часто реакционные философы освящают неизменность общественных отношений традицией, или правом монарха, или иными посторонними догмами, а в империалистических обществах нового времени — так называемыми “правами человека”.

Под этим софизмом реакционные философы и идеологи империализма понимают следование человеком навязанным ему империалистами правилам поведения. Во всех этих случаях человеку отводится пассивная роль, что дает возможность эксплуататорским классам увековечить свою власть с помощью какой-то из реакционых идеологий. Наоборот, философия чучхе, разработанная Великим Вождем товарищем Ким Ир Сеном, обогащенная и развитая Великим Руководителем товарищем Ким Чен Иром, позволяет человеку полностью реализовать свою самостоятельность, стать хозяином своей судьбы.



При этом, как указывал в своихтрудах Президент Ким Ир Сен, обретение самостоятельности человеком возможно только через обретения самостоятельности обществом, так как человек сам по себе не может существовать вне общественных отношений. В этом тоже идеи чучхе жестко противостоят философии “экзистенционализма” и крайнего индивидуализма, которые по сути своей также крайне реакционны, так как ставят человека вне общества, а, следовательно, опять же лишают его возможности влиять на свою судьбу. В то же время идеи чучхе говорят о том, что только сознательные народные массы могут обеспечить самостоятельность каждого конкретного человека.

На сегодня народные массы могут реализовывать свою волю через национальные государства. Те государства, в которых происходит национально-освободительная, социалистическая или иная прогрессивная революция, становятся государствами для народа, и совершают преобразования с целью обеспечить максимально самостоятельность человека, наиболее полно заботясь о его потребностях. При этом, разумеется, такие прогрессивные государства и общества вступают в конфликт с реакционными силами империализма и его марионеток, которые пытаются разрушить экономически или поработить вооруженным путем государства, служащие интересам народных масс. Поэтому для защиты самостоятельности страны и человека возникает необходимость в самообороне, которая реализуется наиболее полно в условиях, когда передовым отрядом революции и строительства становится армия при надлежащем сплочении вокрух вождя и партии. Это прекрасно реализовано в КНДР путем проведения политики сонгун, благодаря которой вся армия, вся партия и веь народ единодушно сплочены вокруг  Первого секретаря Трудовой Партий Кореи, Первого председателя Государственного Комитета Обороны КНДР, Верховного Главнокомандующего товарища Ким Чен Ына. Именно в фигуре этого всемирно известного человека, являющегося на сегодняшний день образцом революционера, политика и руководителя, воплощена самостоятельность корейского народ.

Таким образом, как мы видим, полноценное движение масс к самостоятельности может реализоваться только в национальном и подлинно независимом государстве, имеющим приоритет человека в идеологии, независимым в политике, самостоятельным в экономике и способным на самооборону своими силами. Подобное государство не может существовать вне субъекта революции, который основывается на единстве вождя, партии, народных масс и армии. В случае наличия твердого субъекта революции самостоятельность народных масс является безотказным методом, позволяющим создать нового человека, всестороннее реализовать человека, как общественное существо, а также дать человеку полноценную политическую жизнь.






















knyazev_v: (Default)

{В рамках темы: “Метод восхождения от абстрактного к конкретному”}

Метод восхождения от абстрактного к конкретному, предполагает понимание абстрактного, начинать, необходимо с Гегеля, но трудно понять Гегеля без “перевода” Ильенкова.

Так кто же мыслит абстрактно?{1}

Э.В. Ильенков, доктор философских наук.

– Так кто же мыслит абстрактно?

– Необразованный человек, а вовсе не просвещенный

Этот неожиданный ответ и сегодня может показаться озорным парадоксом, простой иллюстрацией того «литературного приема, состоящего в употреблении слова или выражения в противоположном их значении с целью насмешки», который литературоведы называют иронией. Той самой иронией, которая, по словам М.В. Ломоносова, «состоит иногда в одном слове, когда малого человека Атлантом или Гигантом, бессильного Самсоном называем»...

Ирония тут действительно есть, и очень ядовитая. Но ирония эта особого свойства – не остроумная игра словами, не простое вывертывание наизнанку «привычных значений» слов, ничего не меняющее в существе понимания. Тут не термины меняются на обратные, а те явления, которые ими обозначаются, вдруг оказываются в ходе их рассмотрения совсем не такими, какими их привыкли видеть, и острие насмешки поражает как раз «привычное» словоупотребление, обнаруживает, что именно «привычное» и вполне бездумное употребление терминов (в данном случае слова «абстрактное») является несуразным, не соответствующим сути дела. А то, что казалось лишь «ироническим парадоксом», обнаруживает себя, напротив, как совершенно точное выражение этой сути.

Это и есть диалектическая ирония, выражающая в словесном плане, на экране языка, вполне объективный (то есть от воли и сознания не зависящий) процесс превращения вещи в свою собственную противоположность. Процесс, в ходе которого все знаки вдруг меняются на обратные, а мышление неожиданно для себя приходит к выводу, прямо противоречащему его исходному пункту.

Душой этой своеобразной иронии является не легковесное остроумие, не лингвистическая ловкость в обыгрывании эпитетов, а всем известное «коварство» реального течения жизни, давно осознанное народной мудростью в поговорке «Благими намерениями дорога в ад вымощена». Да, самые добрые намерения, преломившись через призму условий их осуществления, зачастую оборачиваются злом и бедой. Бывает и наоборот: «Частица силы я, желавшей вечно зла, творившей лишь благое», – отрекомендовывается Мефистофель, поэтическое олицетворение «силы отрицания».

Это та самая нешуточная закономерность, которую Маркс вслед за Гегелем любил называть «иронией истории», – «неизбежной судьбой всех исторических движений, участники которых имеют смутное представление о причинах и условиях их существования и потому ставят перед ними чисто иллюзорные цели». Эта ирония всегда выступает как неожиданное возмездие за невежество, за неведение. Она всегда подстерегает людей, лезущих в воду, не зная броду. Когда такое случается с первопроходцами – это трагедия. Человеку всегда приходилось дорого платить за познание. Но когда жертвами этой неумолимой иронии становятся люди, не умеющие и не желающие считаться с опытом, – их судьба обретает характер трагикомический, ибо наказанию тут подвергается уже не невежество, а глуповатое самомнение...

И когда Гегель в качестве примера «абстрактного мышления» приводит вдруг брань рыночной торговки, то высокие философские категории применяются тут отнюдь не с целью насмешки над «малым человеком», над необразованной старухой. Ироническая насмешка здесь есть, но адрес ее – совсем иной. Эта насмешка попадает здесь рикошетом, на манер бумеранга, в высокий лоб того самого читателя, который усмотрел в этом ироническую ухмылку над «необразованностью». Необразованность – не вина, а беда, и глумиться над нею с высоты своего ученого величия – вряд ли достойное философа занятие. Такое глумление обнаруживало бы не ум, а лишь глупое чванство своей собственной «образованностью». Эта поза уже вполне заслуживает издевки – и Гегель доставляет себе такое удовольствие.

Великий диалектик вышучивает здесь мнимую образованность – необразованность, которая мнит себя образованностью, и потому считает себя вправе судить и рядить о философии, не утруждая себя ее изучением.

Торговка бранится без претензий на «философское» значение своих словоизвержений. Она и слыхом не слыхивала про такие словечки, как «абстрактное». Философия поэтому тоже к ней никаких претензий не имеет. Другое дело – «образованный читатель», который усмехается, усмотрев «иронию» в квалификации ее мышления как «абстрактного», – это-де все равно, что назвать бессильного Самсоном...

Вот он-то и попался на коварный крючок гегелевской иронии. Усмотрев тут лишь «литературный прием», он с головой выдал себя, обнаружив полную неосведомленность в той области, где он считает себя знатоком, – в области философии как науки. Тут ведь каждый «образованный человек» считает себя знатоком. «Относительно других наук считается, что требуется изучение для того, чтобы знать их, и что лишь такое знание дает право судить о них. Соглашаются также, что для того, чтобы изготовить башмак, нужно изучить сапожное дело и упражняться в нем, хотя каждый человек имеет в своей ноге мерку для этого, имеет руки и благодаря им требуемую для данного дела природную ловкость. Только для философствования не требуется такого рода изучения и труда», – иронизирует по адресу таких знатоков Гегель. Такой знаток и обнаружил тут, что слово «абстрактное» он знает, а вот относительно той коварной диалектики, которую философия давно выявила в составе названной категории явлений, даже смутного представления не имеет. Потому-то он и увидел шутку там, где Гегель вовсе не шутит, там, где он разоблачает дутую пустоту «привычных» представлений, за пределы которых никогда не выходит претенциозная полуобразованность, мнимая образованность, весь багаж которой и заключается всего-навсего в умении употреблять ученые словечки так, как принято в «порядочном обществе»...

Такой «образованный читатель» – не редкость и в наши дни. Обитая в уютном мирке шаблонных представлений, с которыми он сросся, как с собственной кожей, он всегда испытывает раздражение, когда наука показывает ему, что вещи на самом-то деле совсем не таковы, какими они ему кажутся. Себя он всегда считает поборником «здравого смысла», а в философской диалектике не видит ничего, кроме злокозненной наклонности «выворачивать наизнанку» обычные, «общепринятые» значения слов. В диалектическом мышлении он видит одно лишь «неоднозначное и нестрогое употребление терминов», искусство жонглировать словами с противоположным значением – софистику двусмысленности. Так, мол, и тут – Гегель употребляет слова не так, как это «принято» – называет «абстрактным» то, что все здравомыслящие люди именуют «конкретным» и наоборот. Такому толкованию диалектики посвящено даже немало учено-философских трактатов, написанных за последние полтораста лет. И каждый раз их пишут от имени «современной логики».

Между тем Гегеля волнуют, конечно же, не названия, не вопрос о том, что и как надлежит называть. К вопросу о названиях и к спорам о словах Гегель сам относится сугубо иронически, лишь поддразнивая ученых педантов, которые, в конце концов, только этим и озабочены, расставляя им на пути нехитрые ловушки.

Попутно же, под видом светской беседы, он популярно – в самом хорошем смысле этого слова – излагает весьма серьезные вещи, касающиеся отнюдь не «названии». Это – стержневые идеи его гениальной «Науки Логики» и «Феноменологии духа».

«Абстрактной истины нет, истина всегда конкретна», ибо истина – это не «отчеканенная монета», которую остается только положить в карман, чтобы при случае ее оттуда вытаскивать и прикладывать как готовую мерку к единичным вещам и явлениям, наклеивая ее, как ярлык, на чувственно-данное многообразие мира, на созерцаемые «объекты». Истина заключается вовсе не в голых «результатах», а в непрекращающемся процессе все более глубокого, все более расчлененного на детали, все более «конкретного» постижения существа дела. А «существо дела» нигде и никогда не состоит в простой «одинаковости», в «тождественности» вещей и явлений друг другу. И искать это «существо дела» – значит тщательно прослеживать переходы, превращения одних строго зафиксированных (в том числе словесно) явлений в другие, в конце концов, в прямо противоположные исходным. Действительная «всеобщность», связующая воедино, в составе некоторого «целого», два или более явления (вещи, события и т.д.), таится вовсе не в их одинаковости друг другу, а в необходимости превращения каждой вещи в ее собственную противоположность. В том, что такие два явления как бы «дополняют» одно другое «до целого», поскольку каждое из них содержит такой «признак», которого другому как раз недостает, а «целое» всегда оказывается единством взаимоисключающих – и одновременно взаимопредполагающих – сторон, моментов. Отсюда и логический принцип мышления, который Гегель выдвинул против всей прежней логики: «Противоречие есть критерий истины, отсутствие противоречия – критерий заблуждения». Это тоже звучало и звучит до сих пор достаточно парадоксально. Но что поделаешь, если сама реальная жизнь развивается через «парадоксы»?

И если принять все это во внимание, то сразу же начинает выглядеть по-иному и проблема «абстракции». «Абстрактное» как таковое (как «общее», как «одинаковое», зафиксированное в слове, в виде «общепринятого значения термина» или в серии таких терминов) само по себе ни хорошо, ни плохо. Как таковое оно с одинаковой легкостью может выражать и ум, и глупость. В одном случае «абстрактное» оказывается могущественнейшим средством анализа конкретной действительности, а в другом – непроницаемой ширмой, загораживающей эту же самую действительность. В одном случае оно оказывается формой понимания вещей, а в другом – средством умерщвления интеллекта, средством его порабощения словесными штампами. И эту двойственную, диалектически-коварную природу «абстрактного» надо всегда учитывать, надо всегда иметь в виду, чтобы не попасть в неожиданную ловушку...

В этом и заключается смысл гегелевского фельетона, изящно-иронического изложения весьма и весьма серьезных философско-логических истин. [42]{2}

Примечания и ссылки
{1} Источник: Г.В.Ф. Гегель - “Кто мыслит абстрактно?” (перевод и послесловие Э.В.Ильенкова)«Знание – сила», 10 (1973), с. 41-42
{2} Примечание форматировщика FB2. В квадратных скобках [...] указаны страницы бумажного источника, на которых располагался соответствующий текст.

Предыдущие материалы по теме
1. Владимир Ильич Ленин - “Диалектика стакана”
2. Г.В.Ф. Гегель.“ Кто мыслит абстрактно?”

knyazev_v: (Default)


В пятом номере журнала “Вопросы экономики”{*} за 2007 г. опубликованы две статьи: “Ревизия неорикардианской теории ценности и распределения…” П. Клюкгша и “Критика неорикардианской теории стоимости и распределения” М. Бодрикова. Предметом исследования является здесь одна и та же проблема. Однако обращает на себя внимание тот факт, что пишущие дают одному и тому же научному термину различные названия: в одном случае это ценность, в другом — стоимость. Возникает вопрос: может ли быть делом вкуса или личного пристрастия отдельного автора выбор того или другого словесного обозначения на русском языке известной научной категории?

Немецкое слово Wert многозначно и на русский язык переводится различным способом: das alte Mobel ist von grobem Wert (старинная мебель представляет большую ценность); der kunstlerische Wert eines Romans (художественное значение романа); der Wert der beschadigten Uhr ersetzen (возместит, стоимость поврежденных часов); sich seines Wertes bewubt sein (знать себе цену) и т. д. Несмотря на большое число языковых ситуаций, где встречается слово Wert, перевод простых, подобных приведенным выше предложении труда не составляет. Другое дело — перевод соответствующих сочинений по политической экономии. Здесь это слово является основой для целого ряда терминов — названии научных понятий, категорий, абстракции. Последние требуют уже специального объяснения, то есть в своем роде еще одного перевода, а именно с языка абстракций на общеупотребительный язык. Например, в “Капитале” К. Маркса в неоднозначном немецком слове Wort необходимо “перевести” однозначное в каждом случае научное содержание, чтобы затем последнему (а не многозначному слову!) найти подходящее название па русском языке. И все–таки задача много проще, чем обычно думают. Ее усложняют тем, что переводить начинают прямо со слова Wert, тогда как исходный пункт анализа вариантов перевода находится совсем в другом месте.

На это место прямо указывает А. Смит: “Слово ”стоимость“ имеет два различных значения: иногда оно обозначает полезность какого–либо предмета, а иногда возможность приобретения других предметов, которую дает обладание данным предметом. Первую можно назвать потребительной стоимостью, вторую — меновой стоимостью” (6). Соответствующей цитатой из “Богатства народов” начинает свой главный труд Д. Рикардо (7). И Маркс представляет товар в единстве его составных частей - Gebrauchswert. и Tauschwert — потребительной и меновой стоимости (8). Смит, правда, говорит о различных значениях слова, а не о различных научных понятиях. Об. пом иногда забывают и до сих пор смешивают одно с другим.

Некоторые исследователи считают, что немецкое Wert переводилось в свое время как “ценность”, и предлагают вернуться к этому понятию. Рассматривая научное понятие как нечто, данное наперед, раньше самой науки, они ошибаются уже в самой постановке вопроса. Проблема для них, оказывается, не в том, каким русским словом перевести известное научное понятие, однажды уже обозначенное на немецком языке, а в том, какое русское понятие адекватно немецкому слову Wert. Для этой цели, по их мнению, лучше всего годится “ценность” — синтез абстрактного труда и абстрактной полезности (9). Однако они упускают из виду, что если одно слово может иметь несколько значений, то понятие, напротив, всегда однозначно. Будь иначе, наука, оперирующая как раз понятиями, потеряла бы всякий смысл.

В основе таких рассуждений одна и та же ошибка: полемика ведется па уровне спора о словах. Ценность связана с ценой этимологически, то есть но происхождению слов, хотя по смыслу, семантически, это разные, как правило легко различимые в современной языковой практике слова. Связь же словf “стоимость” с понятием “общественно необходимые затраты абстрактного труда” совсем другого, чисто научного, искусственного происхождения. В слове “стоимость” как таковом упомянутое содержание искать бесполезно. Научные понятия в политической экономии часто принято обозначать общеупотребительными словами. Выбор последних из–за необходимости соблюдения языкового правила сохранения смыслового единства между содержанием научного понятия и исторически сложившимся значением слова ограничен. Это создает почву для возникновения и распространения иллюзии, будто значение слова и содержание научного понятия полностью совпадают, более того, будто первое является причиной использования в науке второго, якобы содержание научного понятия привязано к слову–названию еще задолго до самой науки.

Одно из значений слова “стоимость”, по Смиту, — “потребительная стоимость”, то есть полезность. Полезность — это категория и марксистской политической экономии (10). Объективности ради отметим, что Gebrauchswert у Маркса употребляется и в значении “полезная вещь”, “предмет потребления”: “Товар есть Gebrauchswert, т. е. предмет для удовлетворения какой–либо системы человеческих потребностей” (11); Gebrauchswert — это “вещь с полезными свойствами” (12) и т. д. Есть у Маркса и третье “определение” Gebrauchswert, отличное от первых двух: “Полезность вещи делает ее Gebrauchszeert” (13). Это не полезность, не полезная вещь, по Wert, присущий полезной вещи как таковой, — natural worth (“естественная ценность”) (14). Итак, Gebrauchswert у Маркса употребляется в трех значениях: “полезность”, “полезная вещь” или “предмет потребления” (15) и natural worth. Известно, что немецкое Wert переводится па русский язык двояко: словом “ценность” и словом “стоимость”. Но слово “стоимость” пи в смысле “полезность”, пи в смысле “вещь” — “предмет потребления”, пи в смысле natural worth в русском языке не употребляется. Следовательно, его использование для перевода Gebrauchswert исключается. Остается — ценность. Немецкое Gebrauchswert по–русски это потребительная ценность, то есть полезность, полезная вещь или предмет потребления и “естественная ценность”. Немецкому слову Wert в русском языке точно соответствует слово “ценность”. Как и Wert, оно богато смысловыми оттенками, универсально. Слово “стоимость”, напротив, бедно, зато конкретно, однозначно, определенно, в немецком языке однозначного эквивалента ему пет. Стоимость есть Wert только в значении последней как Tauschwert. И если Tauschwert — это стоимость или меновая ценность, то в “Капитале” в целях сохранения свойственного оригиналу единобразия терминологии Tauschwert все же следует переводить русским “меновая ценность”. Что, впрочем, не мешает авторам, пишущим на русском языке, использовать оба слова: ценность и стоимость.

Первый переводчик “Капитала” Н. Ф. Даниельсон писал: “Больше всего слышалось порицаний за будто бы неудачный выбор термина для выражения понятия Wert, value, valeur, которое по–русски передано словом стоимость” (16). В защиту своего выбора Даниельсон приводит, в частности, следующий аргумент. Так как ценность, цепа есть денежное выражение Wert, то одно слово “ценность”, говорит он, используемое в качестве названия для двух различных понятий, Wert и его денежной формы, вызвало бы путаницу представлений (17)

Действительная причина “путаницы представлений” здесь в непонимании определенности переводимой терминологии. Развитие науки обязательно сопровождается развитием терминологии. Развитая научная терминология, в свою очередь, это свидетельство уровня развития пауки. Категория Wert в свое время была шагом вперед в становлении политической экономии капитализма. Даниельсон все свое внимание уделяет Wert и не видит, что переводит “вчерашний день” политической экономии.

В 1899 г. в Петербурге иод редакцией П. Струве вышел перевод I тома “Капитала”, выполненный У. Гурвич и Л. Заком. “Исходной точкой экономической системы Маркса, изложенной в ”Капитале“, является понятие ценность. Этим словом мы пользуемся для передачи немецкого Wert, так как смысл русского слова в точности соответствует смыслу немецкого слова. И кроме того, — продолжает Струве, — во–первых, русское слово ”стоимость“, по своему обычному смыслу, то есть по принятому в обыкновенной речи словоупотреблению, обозначает затрату на производство или издержки производства в хозяйстве, основанном на обмене… во–вторых, словосочетание ”потребительная стоимость“ явно нелепо” (18).

С фактами никто не спорит. Возражений по существу против перевода Wert словом “ценность” сегодня пет, есть только некоторые сомнения. Ссылаются, например, на Маркса, оцепившего русский перевод “Капитала” 1872 г. как “превосходный” (19), выполненный “мастерски” (20). Известно, что для русского издания 1872 г. перевод “Капитала”, включая I главу, осуществлялся Г. Лопатиным и его товарищами по первому немецкому изданию 1867 года. Маркс пишет: “Если в дальнейшем мы используем слово Wert без комментариев, то речь идет всегда о Tauschwert” (перевод мой. — В. Ч.) (21). Выходит, строгого различия между Wert и Tauschwert у Маркса еще не было? Р. Хеккер, к примеру, так не считает. Возражая оппонентам, он утверждает, что сущностная разница Марксу была давно известна, просто не все категории получили еще ясные терминологические определения (22). Сегодня ученые спорят — читатели Маркса конца 60‑х — начала 70‑х годов XIX в. верили своим глазам: Wert есть Tauschwert. Только во втором немецком издании (1873 г.) Маркс дал определение категории Tauschwert как формы Wert, снял цитированное выше подстрочное примечание и в ряде мест Wert заменил па Tauschwert и наоборот (23). Для пас здесь важно знать то, что первые русские переводчики “Капитала”, размышлявшие над выбором эквивалента немецкому Wert, этим новым знанием не располагали. Подтверждение тому — взгляды Даниельсона па Wert, изложенные им много лет спустя в предисловии ко второму русскому изданию I тома. В них по–прежнему заметно влияние идей, приобретенных еще в период знакомства с “Капиталом” по первому немецкому изданию и позже, во время работы над переводом, в частности отождествление Wert и Tauschwert.

Оказывается, перевод Wert словом “стоимость” в первом русском издании “Капитала” вовсе не ошибка или, точнее сказать, не только ошибка, ведь в оригинале Wert = Tauschwert, a Tauschwert по–русски это стоимость! Ошибка случилась позже. В то время как Маркс продвинулся в теории вперед, что и нашло свое отражение в терминологии, Даниельсон, трижды переиздавая I том па русском языке, в последний раз в 1898 г., прогресс в науке проглядел и продолжал держаться “традиционного”, образца перевода Wert 1872 г. Следовательно, щедрая Марксова оценка качества русского перевода “Капитала” справедлива, а перевод Wert словом “стоимость” но крайней мере объясним, если перевод в целом рассматривать под историческим углом зрения.

Высказывают и другие сомнения по поводу целесообразности внесения изменений в перевод Марксова Wert и допустимости использования слова “ценность” в этом контексте в политэкономической литературе. Указывают па большие расходы но переизданию произведений Маркса, па трудности с восприятием сочинений других авторов, па возможность “субъективно–психологической” трактовки Wert и т. д.

Вопрос, однако, стоит так: или перевод Wert в “Капитале” словом “ценность” правильный, а словом “стоимость” — неправильный (и этим все сказано), или кто–то докажет обратное. Идти другим путем, пытаться, например, “научно” обосновать преимущество ложного перед истинным — значит подрывать всякое доверие к науке.

Москва 1989

Статьи автора по теме
* Статья Валерия Чеховского «О переводе Марксова понятия «Wert» на русский язык» была опубликована в сборнике «Новые материалы о жизни и деятельности К. Маркса и Ф. Энгельса и об издании их произведений» Выпуск № 5 Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС Москва 1989, стр. 218-233; на немецком языке: «Zur Übersetzung des Marxschen Begriffs Wert ins Russische» Beiträge zur Marx-Engels-Forschung Neue Folge 2007 Argument Verlag 2007 Hamburg; также в журнале «Вопросы экономики» Москва 2008 № 1, стр. 154-157.

** В. Чеховский - “В. Чеховский. Ценность vs. стоимость. «Капитал» это эротический роман. Итоги дискуссии” (23 января 2015 г.)

*** В. Чеховский - Предисловие ответственного редактора и переводчика. Карл Маркс. Капитал, том I. Перевод с немецкого » ИНТЕЛРОС - (Потсдам, август-сентябрь 2014)
_____
(6) Смит А.. Исследование о природе и причинах богатства пародов. М. — Л.: Госсонэкгиз 1935. Т. I. С. 28.
(7) Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения Соч. М., 1955. Т. I. С. 33.
(8) См.: Маркс К., Энгельс Ф.. Т. 46, ч. I. С. 216. (Подстрочное примечание.)
(9) Певзнер Я. А., Брагинский С. В. Политическая экономия: дискуссионные проблемы, пути обновления. М.: Мысль, 1991.
(10) См.: Политическая экономия: Словарь. М., 1983. С. 337.
(11) Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. II. С. 393.
(12) Там же. Т. 27. С. 217.
(13) Там же. С. 44.
(14) Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. II. Подстрочное примечание 4.
(15) В современном немецком языке слово Wert в значении “вещь”, “предмет потребления” не используется, зато следы такого использования мы находим в прошлом. См.: Dcutsches Worterbuch von J. und W. Grimm. Bd. XIV. 1, 2. Leipzig: S. Hirzcl, 1960. S. — 167.
(16) Даниельсоп H. Ф. Предисловие // Маркс К. Капитал: Критика политической экономии. 2‑е изд. Т. I. СПб., 1898. С. XIV.
(17) Там же. С. XVII.
(18) Струве П. Б. Предисловие редактора русского перевода // Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. I. СПб., 1899. С. XXVIII.
(19) См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 33. С. 395.
(20) См.: Там же. С. 402.
(21) MEGA II/5. S. 19 (FuBnotc 9).
(22) См.: Marx—Engcls Jahrbuch 10. Berlin: Dicta Vcrlag, 1987. S. 168.
(23) Ibid.


knyazev_v: (Default)

“В действительности, как уже было сказано, дело обстоит как раз наоборот — идеализм есть отрицание идеальных возможностей материи, превращение ее в бытие, не достигающее порога истинной реальности, поскольку оно смешано с небытием, понимание материи как сферы по преимуществу конечного, состоящего из очень большого числа разрозненных пространственных частиц, лишенных целого.” (“Диалог с Эвальдом Ильенковым” (проблема идеального)

PS
Перечитал намедни “Диалоги”, острое желание перечитать заново, таким людям как В. Арсланов надо при жизни памятник ставить, я частично вычитал текст гуляющий в сети, вот временные ссылки в группе “Марксисткий всеобуч”(ВКонтакте): Lifshits_M_A_-_Dialog_s_Evaldom_Ilenkovyim: epub, odt, ВКонтакте конечно на порядок удобнее Фейсбука для чатиков и обмена файлами, дневник и обсуждение удобнее вести в ЖЖ, но ЖЖ это лютый тормоз, грузец проц по страшному, одних скриптов на три мегабайта и на каждый чих половину ЖЖ всего подгружает.
knyazev_v: (Default)
[livejournal.com profile] antona1976: 28 телевизоров Вани Егорова: marksistskiy_vs

> Вслед за Марксом, советские философы рассматривали потребности человека как естественные свойства индивида, что означало их естесственную конкретность и ограниченность.

Что значит естественные? Как раз у Маркса всё наоборот “То, что присуще животному, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному.”(«Экономическо-философские рукописи 1844 года»), надо не забывать потребности в марксизме не абсолютная категория, они “вырастают” из способа производства, производственных отношений, т.е. потребность в труде, например, и не просто в труде, а в творческом, освобождённом, научном труде должна быть востребована самим общественным укладом (производством).

Собственно поэтому в фельетоне правильно замечено, что “скряга” будет именно исключением, психическим феноменом, типа начитался товарищ про дефицит, “вошёл в образ”.
knyazev_v: (Default)


Показательный диалог, для позитивистов истина это статистика из соцопроса, типа как недавно опрашивали крымчан, оттуда же и буржуазные выборы у них истинное выражение волеизъявления народа, в очередной раз отмечаю, что понимание стоимости (марксисткое) в очередной раз подтвердило себя идеальным тестом, позитивисты принципиально неспособны его пройти, для них она что угодно: калории, джоули, секунды, нужность, но не историческая категория. Собственно диалог.

СССР при Брежневе - социализм или (гос)капитализм?: [livejournal.com profile] anticomprador

> anticomprado: Общественное производство в СССР и при Сталине и при Хрущеве и при Брежневе функционировало в интересах трудящихся. Поэтому, вплоть до реформ Горбачева в СССР был социализм.


[livejournal.com profile] fumiripits: Истина всегда конкретна. Выяснить, в чём заключаются интересы трудящихся, можно лишь одним способом: спросить их. Затем, они будут спорить между собой до консенсуса, и, если он найден, то партия и правительство принимаются воплощать его в жизнь. Роль чисто техническая: брать под козырёк. Такого в СССР не было. Так что не нужно про "интересы трудящихся" в стране, где они даже не могли заставить Политбюро ответить на свои вопросы.

>fumiripits: Истина всегда конкретна. Выяснить, в чём заключаются интересы трудящихся, можно лишь одним способом: спросить их.

[livejournal.com profile] knyazev_v: Вот только ответ трудящихся это не истина, причем именно в понимании категорий истины и конкретного в марксизме, что Ленин в "Материализме и эмпириокритицизме" исчерпывающе объяснил Богданову и иже с ним, но увы урок был не усвоен.

knyazev_v: (Default)
Текст актуален, как итог года, актуальность подтверждена забавно, он с некоторой правкой заимствован в книге С.И. Дудника «Маркс против СССР», о коей нам поведал товарищ Коммари, надо заметить с актуальной марксисткой литературой беда, не той где фантазируются концепты, а той, где единство логического и исторического, с которой на баррикады.

Оригинал взят у [livejournal.com profile] istp2012 в Мы вернулись во времена Маркса

Почему классические марксистские схемы, которые еще лет двадцать назад казались устаревшими, так удивительно хорошо подходят к нашей ситуации? Где-нибудь в 1985 году, глядя на упитанного европейского рабочего или на более-менее благополучного советского работягу, трудно было отождествить их с марксовским пролетарием, который продает свою рабочую силу по цене ее воспроизводства. Казалось, что все ужасы остались позади, и мир необратимо изменился в лучшую сторону – то есть, может, и остался несправедливым и подловатым, но стал по крайней мере сносным. В то время было как-то странно пользоваться понятием «пролетариат»: казалось, оно описывает явление, навсегда оставшееся в прошлом. Какой-нибудь текст Лукача о «пролетарском классовом сознании» казался совершеннейшим анахронизмом. Где они, эти «пролетарии», которые создают все общественное богатство, а при этом сами живут в ужасающей нищете, покажите их! – саркастически говорили нам либералы. И действительно, общественное богатство создавалось более-менее обеспеченными людьми.

* * *

Сейчас все изменилось. Мы вернулись во времена Маркса. Огромная часть потребляемых нами сегодня благ производится людьми, которые живут в нечеловеческих условиях. В 2010-2012 гг. произошло несколько шумных скандалов вокруг расположенных в Китае заводов тайваньской группы Foxconn, где собирается большая часть устройств Apple, в том числе последние модели iPhone и iPad, а также техника для других ведущих производителей электроники (Hewlett-Packard, Microsoft и т.д.). В результате проверки, произведенной американской организацией FLA(Fair Labor Association), выяснилось, что сборщики, получая от 360 до 455 долл. в месяц, должны были за эти деньги работать трудно представимые 60 часов в неделю (это превышает даже огромный законодательно разрешенный в Китае максимум – 49 часов в неделю) – стоя, при заблокированных дверях, без перерывов в течение дня. Foxconn селила рабочих в общежитиях специальных закрытых техногородков при своих заводах, где их размещали по 24 человека в комнатах, рассчитанных на 6-8 человек. Были отмечены случаи использования детского труда. Такие условия выдерживали не все, произошло несколько самоубийств, и тогда заводы Foxconn были обтянуты по периметру специальной сеткой, чтобы помешать рабочим выбрасываться с верхних этажей.

Завод Foxconn, обтянутый сеткой для предотвращения самоубийств

Завод Foxconn в поселке Логхуа южно-китайской провинции Гуандун обтянут сеткой, которая должна прекратить попытки самоубийств среди рабочих. Здесь производится основная масса устройств Apple. Возможно, ваш iPhone сделан на этом заводе

Нужно сказать, что Китай по меркам третьего мира является довольно благополучной страной. Указанная зарплата на предприятиях Foxconn, видимо, соответствует средней зарплате китайского рабочего (или даже несколько ниже ее): по данным Всемирного банка, душевой доход в Китае в 2010 г. составил 356 долл. в месяц (для сравнения, в России – 825 долл. в месяц). Эти деньги, по крайней мере, позволяют не голодать, однако многие блага цивилизации остаются недоступными большинству китайцев. Так, из-за высоких цен на недвижимость многие не могут позволить себе нормальную квартиру и вынуждены селиться в общежитиях или трущобах, хотя 30% всего вновь построенного жилья остается незаселенным и пустует. В результате в Китае существуют целые города-призраки, заполненные комфортабельными, но абсолютно пустыми новостройками: это Чжендун – пригород г. Шэньчжоу в провинции Хэнань, Дая – пригород г. Хуэйчжоу в провинции Гуандун, а также знаменитый Кангбаши – безлюдный фешенебельный пригород г. Ордос. Тем не менее, китайское правительство все же не до конца потеряло интерес к проблемам своих граждан и пытается предпринимать какие-то меры по улучшению ситуации. Например, представители Foxconn считают, что та проверка FLA, про которую говорилось выше, была инспирирована не фирмами-конкурентами Apple, как можно было бы подумать, а именно властями Китая. Власти, однако, чрезвычайно ограничены в своих действиях, так как компании-производители шантажируют их возможностью переноса производства в более бедные страны, если стоимость китайской рабочей силы существенно вырастет. А торговать, кроме рабочей силы, Китаю пока что больше нечем.

В других странах третьего мира положение трудящихся едва ли не хуже. Если Китай – это всемирная мастерская, то Индия – это всемирная свалка. Промышленность Индии изначально строилась по канонам «экологического империализма»: туда переводились «грязные» производства из развитых стран. Многие помнят, как еще в 1984 г. на американском химическом заводе в Бхопале произошел выброс отравляющего газа: это одна из самых крупных техногенных катастроф за всю историю. За прошедшее время ситуация только ухудшилась. В списке самых грязных городов мира почетные места занимают индийский город Вапи, где уровень ртути в грунтовых водах в 100 раз превосходит норму, а воздух переполнен тяжелыми металлами, и город Сукинда, где вода насыщена ядовитыми производственными отходами (а другой воды у жителей нет), и, по некоторым оценкам, 85% смертей жителей города вызвано отравлением хромом. Наших соотечественников, посетивших промышленные города Индии, в первую очередь поражает даже не страшная нищета, а самоубийственное стремление местных жителей получить работу на заводе, земля вокруг которого на много километров покрыта красноватым химическим налетом...

Пролетариат, который, казалось бы, исчез, после падения СССР внезапно появился снова – только уже вне пределов Европы, подальше от глаз, в третьем мире. Старые тексты о классовом сознании стали поразительно, пугающе злободневны.

* * *

Ведь если кто-то считает, что новое рождение пролетариата происходит где-то далеко и нас не касается, то он глубоко неправ. Это, к сожалению, касается и нас, причем с самой неприятной стороны. Чтобы увидеть пролетария, не обязательно ехать куда-то в Индию или Китай, достаточно зайти на стройку и посмотреть на гастарбайтера – вот же он, пролетарий, в этом нет никакого сомнения! Таджики и узбеки, правда, не работают на заводах, потому что у нас давно нет никакого промышленного производства – по крайней мере, такого, какое имело бы «общественно необходимый» характер. Но они строят наши дома, водят наши автобусы, убирают за нами мусор, чинят наши автомобили. Огромная часть всего производительного труда, который еще остался в России, выполняется ими. При этом образ их жизни является хорошей иллюстрацией к тому, что имели в виду классики, когда говорили об «абсолютном обнищании пролетариата».

С каждым днем все больше злости

В действиях охраны,
И торчат как в горле кости
Башенные краны.





Не проникнет праздный взгляд

За ограду стройки,
Где в три яруса скрипят
Панцирные койки.





К нам оттуда никогда

Не доходят вести,
Там бытовок города
Из рифленой жести.





Там огромных злобных псов

На людей спускают.
Там сорвавшихся с лесов
Тут же зарывают...





(Всеволод Емелин)

Русские относятся к гастарбайтерам с неприязнью и страхом, они – «проклятьем заклейменные», «мир голодных и рабов». Классовое сознание этих пролетариев, однако, находится на очень низком уровне, таком, который значительно уступает уровню европейских рабочих конца XIX в. Их социальный протест никогда не будет сопровождаться требованиями «отмены частной собственности»: они родились после 1985 года, не ходили в советскую школу и не знают таких слов. Он будет направлен на русских вообще. И нам предстоит это пережить, ведь, забыв предупреждения классиков, мы разучились обходиться без рабов.

Удивительно, но в современной России появился не только обнищавший пролетариат, но и другие социальные группы, описанные авторами прошлого и, казалось бы, навсегда канувшие в историю. Правящий класс, раньше выступавший как одно целое, на наших глазах четко разделился на «буржуазию», обязанную своим существованием нынешним порядкам, и «аристократию», перешедшую из старого, некапиталистического, режима; обе группы, трогательно единые во времена Ельцина, постепенно перешли от взаимных упреков к озлоблению и далее к настоящей ненависти. По самым незначительным поводам – приговор Pussy Riot, закон об усыновлении и прочая ерунда – их вражда внезапно выплескивается наружу таким страстным и неостановимым потоком взаимных обвинений, что это пугает их самих. Эти две группы не до конца осознают свои интересы, не понимают, почему настолько ненавидят друг друга, мучительно ищут хоть какой-нибудь способ внятно выразить свои желания, создать для себя более-менее складное подобие идеологии. Напряжение между ними нарастает, и когда оно достигнет критического уровня, случится взрыв, который разнесет нынешнюю политическую систему. Все это уже было когда-то пройдено, все это описано у классиков, и теперь все повторяется сначала.

* * *

Отвернувшись от марксизма, объявив его устаревшей теорией, мы внезапно обнаружили, что капитализм за это время нисколько не изменился: он покупает рабочую силу по цене ее воспроизводства, а все, что трудящийся получает сверх этого, определяется исключительно накалом политической борьбы. (Кстати, отечественное руководство сейчас еще раз демонстрирует нам эту истину в своей фирменной – предельно циничной – манере: русским платят больше, чем таджикам, потому что представление властей о русских еще как-то связано со смутными воспоминаниями о революции; но чеченцам платят больше, чем русским, потому что для властей чеченцы гораздо опаснее, чем русские, и доказали это на деле.) Оказалось, что причиной прежнего относительного благополучия трудящихся в западных странах было наличие внутри этих стран мощных компартий, а у их границ – огромного, страшного коммунистического сверхгосударства. Как только мировое рабочее движение сложило оружие, отказавшись от всех политических завоеваний последних полутора веков, все вернулось на исходные позиции – пока что за счет эксплуатации третьего мира, но нет оснований сомневаться, что если классовая борьба в развитых странах не будет возобновлена, обнищание очень скоро придет и туда.

Уже сейчас мы легко можем осознать правоту марксизма, просто посмотрев по сторонам, а далее рискуем ощутить ее более непосредственным образом – на собственной шкуре. Ведь все наше новое – это, по меткому выражению Равиля Баширова, «плохо похороненное старое». Мы – недоделанные путешественники во времени. По собственной глупости вернувшись в прошлое, во времена Маркса, теперь мы вынуждены будем убедиться сами, насколько он был прав.





knyazev_v: (Default)

{В рамках темы: “Метод восхождения от абстрактного к конкретному”}

Время перейти от обсуждения ценности стоимости к главному диалектическому методу Капитала и марксизма вообще - “восхождению от абстрактного к конкретному”, без овладения коим понять тот же феномен стоимости невозможно, формальная логика здесь бессильна. Начинаем, как и в методе от простого к сложному, тем более мало кто мог излагать сложное так доступно.

Владимир Ильич Ленин Диалектика стакана

Стакан есть, бесспорно, и стеклянный цилиндр и инструмент для питья. Но стакан имеет не только эти два свойства или качества или стороны, а бесконечное количество других свойств, качеств, сторон, взаимоотношений и «опосредствований» со всем остальным миром. Стакан есть тяжелый предмет, который может быть инструментом для бросания. Стакан может служить как пресс-папье, как помещение для пойманной бабочки, стакан может иметь ценность, как предмет с художественной резьбой или рисунком, совершенно независимо от того, годен он для питья, сделан ли он из стекла, является ли форма его цилиндрической или не совсем, и так далее и тому подобное.

Далее. Если мне нужен стакан сейчас как инструмент для пития, то мне совершенно не важно знать, вполне ли цилиндрическая его форма и действительно он сделан из стекла, но зато важно знать, чтобы в дне не было трещины, чтобы нельзя было поранить себе губы, употребляя этот стакан, и т.п. Если же мне нужен стакан не для питья, а для такого употребления, для которого годен всякий стеклянный цилиндр, тогда для меня годится и стакан с трещиной в дне или даже вовсе без дна и т.д.

Логика формальная, которой ограничиваются в школах (и должны ограничиваться – с поправками – для низших классов школы), берет формальные определения, руководствуясь тем, что наиболее обычно или что чаще всего бросается в глаза, и ограничивается этим. Если при этом берутся два или более различных определения и соединяются вместе совершенно случайно (и стеклянный цилиндр и инструмент для питья), то мы получаем эклектическое определение, указующее на разные стороны предмета и только.

Логика диалектическая требует того, чтобы мы шли дальше. Чтобы действительно знать предмет, надо охватить, изучить все его стороны, все связи и «опосредствования». Мы никогда не достигнем этого полностью, но требование всесторонности предостережет нас от ошибок и от омертвения. Это во-1-х. Во-2-х, диалектическая логика требует, чтобы брать предмет в его развитии, «самодвижении» (как говорит иногда Гегель), изменении. По отношению к стакану это не сразу ясно, но и стакан не остается неизменным, а в особенности меняется назначение стакана, употребление его, связь его с окружающим миром. В-3-х, вся человеческая практика должна войти в полное «определение» предмета и как критерий истины и как практический определитель связи предмета с тем, что нужно человеку. В-4-х диалектическая логика учит, что «абстрактной истины нет, что истина всегда конкретна», как любил говорить вслед за Гегелем покойный Плеханов. […]

Я, разумеется, не исчерпал понятия диалектической логики. Но пока довольно и этого. Можно перейти от стакана к профсоюзам и к платформе Троцкого.


PS (не мой, взят по ссылке)

{Цитата из:ЕЩЕ РАЗ О ПРОФСОЮЗАХ, О ТЕКУЩЕМ МОМЕНТЕ И ОБ ОШИБКАХ тт. ТРОЦКОГО И БУХАРИНА, глава ДИАЛЕКТИКА И ЭКЛЕКТИЦИЗМ. «ШКОЛА» И «АППАРАТ»
смысл противоположный чем видимо у выложивщего его.Все наши проблемы заключаются в том что подобные провокации все без исключения основаны на обмане, подтасовках, поэтому у существующего режима и нет будущего, и мы опять вернемся к Ленинзму, но сколько потеряем сами мы лично, если доживём. Теперь немного более полный текст}

“Вот тут-то и заключается основная теоретическая ошибка тов. Бухарина, подмен диалектики марксизма эклектицизмом (особенно распространенным у авторов разных ”модных“ и реакционных философских систем).Тов. Бухарин говорит о ”логических“ основаниях. Все его рассуждение показывает, что он – может быть, бессознательно – стоит здесь на точке зрения логики формальной или схоластической, а не логики диалектической или марксистской. Чтобы пояснить это, начну с простейшего примера, взятого самим тов. Бухариным.

На дискуссии 30 декабря он говорил:”Товарищи, на многих из вас споры, которые здесь происходят, производят впечатление, примерно, такого характера: приходят два человека и спрашивают друг друга, что такое стакан, который стоит на кафедре. Один говорит: “это стеклянный цилиндр, и да будет проклят анафеме всякий, кто говорит, что это не так”. Второй говорит: “стакан, это – инструмент для питья, и да будет предан анафеме тот, кто говорит, что это не так”“ (стр. 46).

Этим примером Бухарин хотел, как видит читатель, популярно объяснить мне вред односторонности. Я принимаю это пояснение с благодарностью и, чтобы доказать делом мою благодарность, я отвечаю популярным объяснением того, что такое эклектицизм в отличии от диалектики. Стакан есть, бесспорно, и стеклянный цилиндр и инструмент для питья...”


knyazev_v: (Default)


О терминах «ценность» и «стоимость» в переводах «Капитала» К. Маркса
(Опубликовано в журнал «Альтернативы» No 2 (87), 2015. С. 122–154.)

Васина Людмила Леонидовна – к.э.н., в.н.с., гл. специалист Российского государственного архива социально-политической истории, руководитель группы международного, ныне издаваемого Полного Собрания Сочинений Маркса и Энгельса на языках оригинала Marx-Engels-Gesamtausgabe

В последние 25 лет в разных аудиториях приходится слышать утверждение о том, что переводы «Капитала» на русский язык, изданные Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС до 1991 г., содержат ошибки. Одной ключевых ошибок называют использование при переводе немецкого термина «Wert» слова «стоимость» вместо «ценность». Напомним, последний термин доминировал в российской экономической науке до 1917 г. Данную точку зрения активно отстаивает в своих публикациях наш бывший соотечественник, проживающий ныне в ФРГ В.Я. Чеховский[1], завершивший работу над новым переводом первого тома «Капитала» на русский язык, в котором предлагается версия перевода на основе термина «ценность». При этом утверждается, что из-за перевода «Wert» как «стоимости» «русскоязычные читатели «Капитала» не по своей воле вынуждены размышлять над искаженными мыслями Маркса». Как свидетельствует «Предисловие редактора и переводчика» к данному переводу, мнение об ошибочности термина «стоимость» при переводе «Wert» имеет определенное распространение и в Германии. Так, например, Чеховский упоминает работу Й. Цвайнерта «История экономической мысли в России в 1805–1905 гг.»[2], где использование термина «стоимость» в переводах «Капитала» называется «серьезной ошибкой», «невероятным переводческим ляпсусом» и т.п.

В сущности, проблема касается не только текста первого тома, но и переводов на русский язык остальных томов «Капитала», а также большого массива экономических рукописей Маркса, значительная часть которых была впервые опубликована именно на русском языке. Она затрагивает и существующие переводы на русский язык работ Адама Смита, Давида Рикардо и других авторов, где также выдержана утвердившаяся в советской экономической науке традиция использования термина «стоимость» при переводе терминов «value», «valeur» и т.д. Под сомнение ставится также содержание огромного количества работ не только отечественных марксоведов, но и широкого круга экономистов, обращавшихся к экономической теории Маркса. Более того, после публикации работ некоторых известных российских экономистов ХIХ – начала ХХ в., использовавших термин «ценность», он фактически уже вошел в современную экономическую лексику. Один из таких примеров приводит В.Я. Чеховский в своей статье в журнале «Вопросы экономики»[3]. Поэтому проблема выходит за рамки чисто марксистской терминологии и имеет более широкое значение.

Противопоставление терминов «стоимость» и «ценность» применительно к «Капиталу» Маркса возникло в конце ХIХ в., после того, как в качестве альтернативы первому переводу на русский язык I тома «Капитала» (1872 г.), в котором немецкий термин «Wert» был переведен как «стоимость», в 1898–1899 гг. вышел новый перевод под редакцией П.Б. Струве, использовавшего термин «ценность». При этом, как показывает изучение истории этих и последующих переводов, для выбора «конкурирующих» терминов «стоимость» или «ценность» принципиальное значение имело то или иное понимание теории стоимости Маркса (выделено – гл. ред. МиС - Т.Я.).

Как показал в свое время (1885 г.) Энгельс в своей статье «Как не следует переводить Маркса»[4], перевод «Капитала» на любой иностранный язык представляет особую трудность. «Для перевода такой книги, – писал Энгельс, – недостаточно хорошо знать литературный немецкий язык. Маркс свободно пользуется выражениями из повседневной жизни и идиомами провинциальных диалектов; он создает новые слова, он заимствует свои примеры из всех областей науки, а свои ссылки – из литератур целой дюжины языков; чтобы понимать его, нужно в совершенстве владеть немецким языком, разговорным также, как и литературным, и кроме того знать кое-что и о немецкой жизни. … Маркс принадлежит к числу тех современных авторов, которые обладают наиболее энергичным и сжатым стилем. Чтобы точно передать этот стиль, надо в совершенстве знать не только немецкий, но и английский язык» [5].

Энгельс также подчеркивал, что переводчик «Капитала» сталкивается не только с чисто лингвистическими трудностями. Не менее сложно терминологически передать нетривиальное теоретическое содержание работы Маркса. «Один из тончайших анализов у Маркса – это анализ, вскрывающий двойственный характер труда»[6]. «Наибольшие трудности представляет понимание первой главы, – в особенности того ее раздела, который заключает в себе анализ товара», – писал Маркс в Предисловии к первому изданию первого тома «Капитала»[7]. Обращая особое внимание именно на перевод на английский язык этой главы, Энгельс показывает, что для адекватного перевода требуется ясное понимание мысли Маркса, содержания его теории. «У Маркса характерным для менового отношения товаров является тот факт, что совершается полное абстрагирование от их потребительных стоимостей, что товары рассматриваются как совершенно не имеющие потребительных стоимостей»[8]. «“Капитал”, – резюмировал Энгельс, – не такая книга, перевод которой может быть сделан по договору»[9].

В своем Предисловии к новому переводу В.Я. Чеховский утверждает, что употребление терминов «стоимость» и «меновая стоимость» является тавтологией, простым повторением, ссылаясь на подстрочное примечание № 9 в первом издании первого тома, где Маркс действительно отмечает, что «всегда при употреблении слова «стоимость», если это не оговаривается специально, речь идет о «меновой стоимости»»[10]. Однако хотелось бы обратить внимание на то, что, различие между терминами «стоимость» («Wert») и «меновая стоимость» («Tauschwert»), как специально подчеркивал Маркс, определяется тем, что первый выражает сущность, а второй – форму проявления данной сущности. И в основном тексте «Капитала», к которому сделано приведенное примечание, Маркс подчеркивает необходимость различать форму стоимости и «самую стоимость»: «Независимо от их менового отношения, или формы, в которой товары появляются как меновые стоимости [Tausch-Werthe], должны быть, следовательно, сначала рассмотрены стоимости [Werthe] как таковые»[11]. Во втором немецком издании первого тома Маркс несколько изменил формулировку этого места, и в этой редакции она сохранялась в последующих изданиях: «Таким образом, то общее, что выражается в меновом отношении, или меновой стоимости товаров, и есть их стоимость. Дальнейший ход исследований приведет нас опять к меновой стоимости как необходимому способу выражения, или форме проявления стоимости; тем не менее стоимость должна быть сначала рассмотрена независимо от этой формы»[12].

В своих критических замечаниях на книгу А. Вагнера «Учебник политической экономии»[13], которые оказались одной из его последних экономических работ, Маркс обращает внимание на пояснение, которое он дал во втором издании первого тома «Капитала»: «Когда мы в начале этой главы, придерживаясь общепринятого обозначения, говорили: товар есть потребительная стоимость и меновая стоимость, то, строго говоря, это было неверно. Товар есть потребительная стоимость, или предмет потребления, и «стоимость». Он обнаруживает эту свою двойственную природу, когда его стоимость получает собственную, отличную от его натуральной, форму проявления, а именно форму меновой стоимости и т.д.». «Стало быть, – подчеркивает Маркс, – я не подразделяю стоимость на потребительную стоимость и меновую стоимость, как противоположности, на которые распадается абстракция «стоимости», – а конкретная общественная форма продукта труда, «товар», есть, с одной стороны, потребительная стоимость, а с другой стороны – «стоимость», – а не меновая стоимость, так как одна только форма проявления не составляет ее собственного содержания … для меня «стоимость» товара не есть ни потребительная, ни ее меновая стоимость»[14].

Таким образом, дискуссия по поводу выбора терминов «стоимость» или «ценность» при переводе «Капитала» на русский и любой другой язык напрямую зависит от знания и понимания переводчиком теории стоимости Маркса, которая имеет фундаментальное значение в его экономической теории. При этом не менее важное значение имеет знание примененного Марксом диалектического метода исследования экономических процессов, ибо рассматриваемые в «Капитале» категории являются не описанием фактических исторических явлений и процессов, а результатом исследования с помощью разработанного Марксом особого метода восхождения от абстрактного к конкретному. Поэтому особенно рискованно судить о содержании этих категорий с позиций обыденного мировосприятия.

Термин «стоимость» в первых русских переводах «Капитала»

Терминологический ряд «стоимость», «потребительная стоимость», «меновая стоимость» и, наконец, «прибавочная стоимость» появился в первом русском переводе первого тома «Капитала» 1872 г., выполненном Г.А. Лопатиным, Н.Ф. Даниельсоном и Н.Н. Любавиным, при этом имена переводчиков стали известны лишь много лет спустя[15]. В силу сложившихся обстоятельств первая глава (в первом немецком издании 1867 г. «Товар и деньги») была переведена в последнюю очередь общим другом Даниельсона и Лопатина Николаем Николаевичем Любавиным, когда перевод остальной части текста уже был готов.

В своем (анонимном) Предисловии к первому русскому изданию первого тома Н.Ф. Даниельсон отмечал: «Главная трудность заключалась в передаче вновь созданной автором экономической терминологии: относительная неподвижность русского языка, сравнительно с немецким, не позволяла во многих случаях передавать немецкие термины наиболее подходящим русским выражением, чему примером может служить слово Mehrwerth…; кроме того в иных местах передачу подлинника затрудняла сжатая абстрактная диалектика автора»[16].

Как известно из рассказов самого Лопатина, он начал работать над переводом с первых глав, столкнувшись сразу же с трудностями перевода «метафизической терминологии». Именно для консультаций с Марксом по поводу содержания «Капитала» и изучения в Британском музее в подлинниках цитируемых Марксом источников Лопатин специально приехал в Лондон, где был тепло принят в семье Маркса. О содержании своих бесед с Марксом и своей работе над переводом «Капитала» Лопатин оставил воспоминания[17]. …

(см.продолжение)

[1] См.: Чеховский В.Я. О переводе Марксова понятия «Wert» на русский язык // Новые материалы о жизни и деятельности К. Маркса и Ф. Энгельса и об издании их произведений / Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Сборник. Вып. 5. Москва 1989. - С. 218–233; он же. О переводе Марксова «Wert» на русский язык // Вопросы экономики. Москва. 2008. № 1. - С. 154–157; Tschechowski V. Zur Übersetzung des Marxschen Begriffs Wert ins Russische // Beiträge zur Marx-Engels-Forschung. Neue Folge. 2007. Hamburg: Argument Verlag. - S. 165–177.

[2] Zweinert J. Eine Geschichte des ökonomischen Denkens in Russland 1805–1905. Marburg: Metropolis-Verlag, 2002. - S. 260.

[3] См.: Чеховский В.Я. О переводе Марксова «Wert» на русский язык // Вопросы экономики. 2008. № 1. - С. 154. Чеховский обращает внимание на опубликованные в одном и том же номере журнала статьи П. Клюкина «Ревизия неорикардианской теории ценности и распределения: новые свидетельства и новые горизонты» и - М. Бодрикова «Критика неорикардианской теории стоимости и распределения» (Вопросы экономики. 2007. № 5. - С. 117–137 и 138–154).

[4] Энгельс Ф. Как не следует переводить Маркса // К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. - Т. 21. - С. 237–245.

[5] Там же. - С. 237.

[6] Там же. - С. 243. О методологическом значении анализа двойственного характера труда как инструмента экономического исследования см.: Афанасьев В.С. Великое открытие Карла Маркса: Методологическая роль учения о двойственном характере труда. - М.: Мысль, 1980; он же. Первые системы политической экономии (метод экономической двойственности). 2-е изд., доп. и перераб. - М.: ИНФРА, 2014. - С. 197–307. С. М. также: Афанасьев В.С., Канке В.А.: Марксова концепция двойственности рабочего времени // Вопросы экономики. 1985. № 12. - С. 58–68.

[7] К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. - Т. 23. - С. 5.

[8] К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. - Т. 21. - С. 241.

[9] Там же. - С. 245.

[10] Marx K. Das Kapital. Bd. 1. Hamburg 1867 // Marx-Engels-Gesamtausgabe (MEGA). Bd. II/5. Berlin, 1983. - S. 19. В последующих изданиях первого тома это подстрочное примечание не воспроизводилось.

[11] Ebenda. Немецкая орфография XIX в.

[12] К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. - Т. 23. - С. 47.

[13] Маркс К. Замечания на книгу А. Вагнера «Учебник политической экономии» (2 издание) том I (1879) // К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. - Т. 19. - С. 369–399. Название редакционное. Впервые замечания Маркса были опубликованы Д.Б. Рязановым в 1930 г. см.: Рязанов Д. Критические замечания о книге Адольфа Вагнера. Предисловие // Архив К. Маркса и Ф. Энгельса. Кн. V. - М.-Л., 1930. - С. 377–379. Текст Марксовых замечаний см.: там же. - С. 380–408.

[14] К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. 2-е изд. - Т. 19. - С. 384.

[15] СМ.: Лопатин Г.А. Каждому свое // Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. 2-е, исправл. и доп. изд. Ч. 2. - М., 1983. - С. 17–19. Подробнее об этом см.: Уроева А.В. Книга, живущая в веках. - М.: Мысль, 1967. - С. 70–88; Саралиева З.Х. «Капитал» К. Маркса и рабочее движение России. (1895–1917 гг.) Распространение и пропаганда. - М., 1975. С. 28–30.

[16] Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. - Т. 1. С.-Петербург, 1872. - С. VII. Орфография современная.

[17] Г.А. Лопатин о своих встречах с Марксом // Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. 2-е, исправл. и доп. изд. Ч. 2. - М., 1983. - С. 11–15.


knyazev_v: (Default)

“[Власть], которая подлость сегодняшнего дня оправдывает подлостью вчерашнего, которая объявляет мятежным всякий крик крепостных против кнута, если только этот кнут — старый, унаследованный, исторический кнут”

“благодушные энтузиасты ... и свободомыслящие по рефлексии, ищут историю нашей свободы по ту сторону нашей истории — в первобытных ... лесах. Но чем же отличалась бы история нашей свободы от истории свободы дикого кабана, если бы её можно было отыскивать только в лесах?”

“Теория осуществляется в каждом народе всегда лишь постольку, поскольку она является осуществлением его потребностей. ... Станут ли теоретические потребности непосредственно практическими потребностями? Недостаточно, чтобы мысль стремилась к воплощению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли. ... Радикальная революция может быть только революцией радикальных потребностей, для зарождения которых, казалось бы, как раз нет ни предпосылок, ни необходимой почвы.”

PS
Как кот после сметаны, облизываюсь от таких текстов, хотя примирительно к России: Крым, стабильность, духовность, дальнобойщики, чья потребность в том, чтобы не было Платона, есть на деле отсутствие потребностей, оптимизма он не приносит.
knyazev_v: (Default)

Как не следует переводить Маркса272

Первый том «Капитала» — общественная собственность, поскольку дело касается его перевода на иностранные языки. Поэтому, хотя в английских социалистических кругах довольно хорошо известно, что перевод подготовляется и будет опубликован под ответственность литературных душеприказчиков Маркса, никто не имел бы права выражать недовольство, если бы до этого перевода вышел другой точный и хороший перевод.

Первые несколько страниц перевода, сделанного Джоном Бродхаусом, напечатаны в октябрьском номере «Today». Я определенно заявляю, что он очень далек от верной передачи текста, и это потому, что г-н Бродхаус лишен всех тех данных, которыми должен обладать переводчик Маркса.

Для перевода такой книги недостаточно хорошо знать литературный немецкий язык. Маркс свободно пользуется выражениями из повседневной жизни и идиомами провинциальных диалектов; он создает новые слова, он заимствует свои примеры из всех областей науки, а свои ссылки — из литератур целой дюжины языков; чтобы понимать его, нужно в совершенстве владеть немецким языком, разговорным так же, как и литературным, и кроме того знать кое–что и о немецкой жизни.

Один пример. Когда несколько оксфордских студентов последнего курса переплывали на четырехвесельной лодке через Дуврский пролив, то в газетных отчетах сообщалось, что один из них «catch a crab» [Буквально означает «поймать краба», а в переносном смысле — «слишком глубоко погрузить весло в воду». Ред.]. Лондонский корреспондент «Kolnische Zeitung» понял эти слова буквально и добросовестно сообщил в свою газету, что «краб зацепился за весло одного из гребцов». Если человек, много лет живший в Лондоне, встретившись с техническими терминами из незнакомой ему области, способен совершить такую нелепую грубую ошибку, то чего же нам ждать от человека, который, посредственно зная только книжный немецкий язык, берется переводить одного из наиболее трудно поддающихся переводу немецких авторов, пишущих прозой? И мы действительно увидим, что г-н Бродхаус большой мастер «ловить крабов».

Но в данном случае от переводчика требуется еще кое–что. Маркс принадлежит к числу тех современных авторов, которые обладают наиболее энергичным и сжатым стилем. Чтобы точно передать этот стиль, надо в совершенстве знать не только немецкий, но и английский язык. Однако г-н Бродхаус, будучи, по–видимому, довольно способным журналистом, владеет английским языком только в том ограниченном объеме, который необходим, чтобы удовлетворить обычным литературным нормам. Для этих целей он знает язык достаточно, но это не тот английский язык, на который можно было бы переводить «Капитал». Выразительный немецкий язык следует передавать выразительным английским языком; нужно использовать лучшие ресурсы языка; вновь созданные немецкие термины требуют создания соответствующих новых английских терминов. Но как только г-н Бродхаус оказывается перед такими проблемами, у него недостает не только ресурсов, но и храбрости. Малейшее расширение его ограниченного запаса избитых выражений, малейшее новшество, выходящее за пределы обычного английского языка повседневной литературы, его пугает, и вместо того, чтобы рискнуть на такую ересь, он передает трудное немецкое слово более или менее неопределенным термином, который не режет его слуха, но затемняет мысль автора; или, что еще хуже, он переводит его, если оно повторяется, целым рядом различных терминов, забывая, что технический термин должен всегда передаваться одним и тем же равнозначащим выражением. Так, в самом заголовке первого раздела он переводит Wertgrosse [величина стоимости. Ред.] как «extent of value», игнорируя то, что Grosse [величина. Ред.] есть определенный математический термин, равнозначащий термину «magnitude», или определенное количество, тогда как «extent» может, кроме того, означать многое другое. Так, даже такое несложное новшество, как «рабочее время» [«labour–time»] для Arbeitszeit слишком трудно для него; он его передает как: 1) «time–labour», выражение, означающее, если оно вообще что–нибудь означает, труд, оплачиваемый повременно, или же труд, выполняемый человеком, «отбывающим» срок [time] принудительных работ [hard labour], 2) «time of labour» [«время труда»], 3) «labour–time» [«рабочее время»] и 4) «period of labour» [«рабочий период»] (Arbeitsperiode) — термин, под которым Маркс во втором томе понимает нечто совсем другое. Между тем, как хорошо известно, «категория» рабочее время — одна из самых основных во всей книге, и переводить ее четырьмя различными терминами менее чем на десяти страницах — более чем непростительно.

Маркс начинает с анализа товара. Товар является, прежде всего, полезным предметом; как таковой его можно рассматривать или с качественной, или с количественной стороны. «Каждая такая вещь есть совокупность многих качеств и свойств и поэтому может быть полезна различными своими сторонами. Открыть эти различные стороны, а следовательно, и многообразные способы употребления вещей, есть дело исторического развития. То же самое следует сказать об отыскании общественных мер для количественной стороны полезных вещей. Различия товарных мер отчасти определяются различной природой самих измеряемых предметов, отчасти же являются условными» [Текст немецкого оригинала I тома «Капитала», третье издание 1883 года: «Jedes solches Ding ist ein Ganzes vieler Eigenschaften und kann daher nach verschiedenen Seiten nutzlich sein. Diese verschiedenen Seiten und daher die mannigfachen Gebrauchsweisen der Dinge zu entdecken ist geschichtliche Tat. So ist die Findung gesellschaftlicher Masse fur die Quantitat der nutzlichen Dinge. Die Verschiedenheit der Warenmasse entspringt teils aus der verschiedenen Natur der zu messenden Gegenstande, teils aus Konvention».

Английский перевод в статье Энгельса: «Any such thing is a whole in itself, the sum of many qualities or properties, and may therefore be useful in different ways. To discover these different ways and therefore the various uses to which a thing may be put, is the act of history. So, too, is the finding and fixing of socially recognised standards of measure for the quantity of useful things. The diversity of the modes of measuring commodities arises partly from the diversity of the nature of the objects to be measured, partly from convention». Ред.]

Это передано г-ном Бродхаусом в следующем виде:

«Открывать эти различные стороны и, следовательно, многообразные формы, в каких вещь может быть полезна, есть дело времени. То же, следовательно, представляет и отыскание общественной меры для количественной стороны полезных вещей. Различие в массе товаров отчасти определяется из различной природы» и т. д. [Перевод Бродхауса: «То discover these various ways, and consequently the multifarious modes in which an object may be of use, is a work of time. So, consequently, is the finding of the social measure tor the quantity of useful things. The diversity in the bulk of commodities arises partly from the different nature», etc. Ред.]

По Марксу отыскание различных полезных сторон вещей составляет существенную часть исторического прогресса, по г-ну Бродхаусу — только дело времени. По Марксу это же относится и к установлению общественных мер. По г-ну Бродхаусу еще одним «делом времени» является «отыскание общественной меры для количественной стороны полезных вещей»; о такого рода мере Маркс, конечно, никогда не беспокоился. И, наконец, Бродхаус ошибочно смешивает Masse (меры) с Masse (масса) и наделяет, таким образом, Маркса самым прекрасным из когда–либо пойманных «крабов».

Дальше Маркс говорит: «Потребительные стоимости образуют вещественное содержание богатства, какова бы ни была его общественная форма» [Текст немецкого оригинала: «Gebrauchswerte bilden den stofflichen Inhalt des Reichtums, welches immer seine gesellschaftliche Form sei».

Английский перевод в статье Энгельса: «Use–values form the material out of which wealth is made up, whatever may be the social form of that wealth». Ред.] специфическая форма присвоения, в которой осуществляется владение и распределение). У г-на Бродхауса:

«Потребительные стоимости составляют действительную основу богатства, которая всегда служит их социальной формой» [Перевод Бродхауса: «Use values constitute the actual basis of wealth which is always their social form». Ред.].

Это или претенциозная пошлость, или полнейшая бессмыслица.

Второй аспект, в котором представляется товар, есть его меновая стоимость. Тот факт, что все товары могут обмениваться друг на друга в известной изменяющейся пропорции, что они обладают меновыми стоимостями, означает, что в них содержится нечто общее им всем. Я не останавливаюсь на той неряшливости, с какой г-н Бродхаус передает здесь один из тончайших анализов в книге Маркса, и сразу перехожу к тому месту, где Маркс говорит: «Этим общим не могут быть геометрические, физические, химические или какие–либо иные природные свойства товаров. Их телесные свойства принимаются во внимание вообще лишь постольку, поскольку от них зависит полезность товаров, то есть поскольку они делают товары потребительными стоимостями». И он продолжает: «Очевидно, с другой стороны, что меновое отношение товаров характеризуется как раз отвлечением от их потребительных стоимостей. В пределах менового отношения товаров каждая данная потребительная стоимость значит ровно столько же, как и всякая другая, если только она имеется в надлежащей пропорции»[Текст немецкого оригинала: «Dies gemeinsame kann nicht eine geometrische, physikalische, chemische oder sonstige naturliche Eigenschatt der Waren sein. Ihre korperlichen Eigenschaften kommen uberhaupt nur in Betracnt, soweit selbe sie nutzbar machen, also zu Gebrauchswerten. Andrerseits aber ist es gerade die Abstraktion von ihren Gebrauchswerten, was das Austauschverhaltnis der Waren augenscheinlich charakterisiert. Innerhalb desselben gilt ein Gebrauchswert grade so viel wie jeder andre, wenn er nur in gehoriger Proportion vorhanden ist». Английский перевод в статье Энгельса: «This something common to all commodities cannot be a geometrical, physical, chemical or other natural property. In fact their material properties come into consideration only in so far as they make them useful, that is, in so far as they turn them into use–values. But it ia the very act of making abstraction from their use–values which evidently is the characteristic point of the exchangerelation of commodities. Within, this relation, one use–value is equivalent to any other, so long as it is provided in sufficient proportion». Ред.].

А г-н Бродхаус:

«Но, с другой стороны, именно эти потребительные стоимости, рассматриваемые абстрактно, по–видимому, характеризуют меновую пропорцию товаров. Сама по себе одна потребительная стоимость стоит ровно столько, сколько другая, если она имеется в той же самой пропорции» [Перевод Бродхауса: «But on the other hand, it is precisely these use–values in the abstract which apparently characterise the exchange–ratio of the commodities. In itself. one use–value is worth just as much as another it it exists in the same proportion». Ред.].

Таким образом, — при этом мы оставляем в стороне менее значительные ошибки перевода, — г-н Бродхаус заставляет Маркса сказать как раз обратное тому, что он говорит на самом деле. У Маркса характерным для менового отношения товаров является тот факт, что совершается полное абстрагирование от их потребительных стоимостей, что товары рассматриваются как совершенно не имеющие потребительных стоимостей. Переводчик же Маркса заставляет его сказать, что–де для меновой пропорции (о которой здесь нет и речи) характерна именно их потребительная стоимость, только взятая «абстрактно»! А затем, несколькими строками дальше, он приводит фразу Маркса: «Как потребительные стоимости, товары различаются прежде всего качественно, как меновые стоимости, они могут иметь лишь количественные различия, следовательно не заключают в себе ни одного атома потребительной стоимости», ни абстрактной, ни конкретной. Мы вправе спросить: «Понимаешь ли ты то, что ты читаешь?»

Ответить утвердительно на этот вопрос становится невозможным, когда мы видим, что г-н Бродхаус вновь и вновь повторяет это неправильное представление. После только что цитированной фразы Маркс продолжает: «Если отвлечься от» (то есть абстрагироваться от) «потребительной стоимости товарных тел, то у них остается лишь одно свойство, а именно то, что они — продукты труда. Но теперь и самый продукт труда приобретает совершенно новый вид. В самом деле, раз мы отвлеклись от его потребительной стоимости, мы вместе с тем отвлеклись также от тех составных частей и форм его товарного тела, которые делают его потребительной стоимостью» [Текст немецкого оригинала: «Sieht man nun vom Gebrauchswert derWarenkorper ab, so bleibt ihnen nur noch eine Eigenschaft, die von Arbeitsprodukten. Jedoch ist uns auch das Arbeitsprodukt bereits in der Hand verwandelt. Abstrahieren wir von seinem Gebrauchswert, so abstrahieren wir auch von den korperlichen Bestandteilen und Formen, die es zum Gebrauchswert machen».

Английский перевод в статье Энгельса: «Now, if we leave out of consideration» (that is, make abstraction from) «the use–values of the commodities, there remains to them but one property: that of being the products of labour. But even this product of labour has already undergone a change in our hands. If we make abstraction from its use–value, we also make abstraction from the bodily components and forms which make it into a use–value». Ред.].

Это передано г-ном Бродхаусом по–английски так:

«Если мы отделим потребительные стоимости от действительного вещества товаров, то остается» (где? в потребительных стоимостях или в действительном веществе?) «только одно свойство — свойство продукта труда. Но продукт труда уже преобразился в наших руках. Если мы абстрагируем от него его потребительную стоимость, то мы абстрагируем также основу и форму, которые составляют его потребительную стоимость» [Перевод Бродхауса: «If we separate use–values from the actual material of the commodities, there remains» (where? with the use–values or with the actual material?) «one property only, that of the product of labour. But the product of labour is already transmuted In our hands. If we abstract from it its use–value, we abstract also the stamina and form which constitute its use–value». Ред.].

Еще у Маркса: «В самом меновом отношении товаров их меновая стоимость явилась нам как нечто совершенно не зависимое от их потребительных стоимостей. Если мы действительно отвлечемся от потребительной стоимости продуктов труда, то получим их стоимость, как она была только что определена»[Текст немецкого оригинала: «Im Austauschverhaltnis der Warenselbsterschien uns ihr Tauschwert als etwas von ihren Gebrauchswerten durchaus unabhangiges. Abstrahiert man nun wirklich vom Gebrauchswert der Arbeitsprodukte, so erhalt man ihren Wert wie er eben bestimmt ward».

Английский перевод в статье Энгельса: «In the exchange–relation of commodities, their exchange–value presented itself to us as something perfectly independent of their use–values. Now, if we actually make abstraction from the use–value of the products of labour, we arrive at their value, as previously determined by us». Ред.]. Это у г-на Бродхауса звучит так:

«В меновой пропорции товаров их меновая стоимость представляется нам как нечто вполне независимое от их потребительной стоимости. Если мы теперь действительно абстрагируем потребительную стоимость от продуктов труда, то мы получаем их стоимость, как она тогда определяется» [Перевод Бродхауса: «In the exchange–ratio of commodities their exchange–value appears to us as something altogether independent of their use–value. It we now in effect abstract the use–value from the labour–products, we have their value as it is then determined». Ред.].

Нет никаких сомнений. Г-н Бродхаус никогда не слышал ни о каких других путях и способах абстрагирования, кроме физических, вроде абстрагирования денег из кассы или сейфа. Однако отождествлять абстрагирование и вычитание [abstraction and subtraction] совсем не подобает переводчику Маркса.

Другой образчик превращения немецкой мысли в английскую бессмыслицу. Один из тончайших анализов у Маркса — это анализ, вскрывающий двойственный характер труда. Труд, рассматриваемый как производитель потребительной стоимости, есть труд особого характера, отличающийся от того же труда, когда он рассматривается как созидатель стоимости. Один есть труд определенного рода, прядение, ткачество, пахота и т. д.; другой есть всеобщее свойство производительной деятельности человека, общее прядению, ткачеству, пахоте и т. д., охватывающее их все одним общим термином «труд». Один есть конкретный труд, другой — абстрактный труд. Один — труд в техническом смысле, другой — в экономическом. Короче: в английском языке есть термины для того и другого, — один есть work в отличие от labour; другой есть labour в отличие от work. После этого анализа Маркс продолжает: «Первоначально товар предстал перед нами как нечто двойственное: как потребительная стоимость и меновая стоимость. Впоследствии обнаружилось, что и труд, поскольку он выражен в стоимости, уже не имеет тех признаков, которые принадлежат ему как созидателю потребительных стоимостей» [Текст немецкого оригинала: «Ursprunglich erschien uns die Ware als ein Zwieschlachtiges, Gebrauchswert und Tauschwert. Spater zeigte sich, dass auch die Arbeit, soweit sie in Wert ausgedrtickt ist, nicht mehr dieselben Merkmale besitzt, die ihr als Erzeugerin von Gebrauchswerten zukommen».

Английский, перевод в статье Энгельса: «Originally a commodity presented itself to us as something duplex: Use–value and Exchange–value. Further on we saw that labour, too, as tar as it is expressed in value, does no longer possess the same characteristics which belong to it in its capacity as a creator of use–value». Ред.]. Г-н Бродхаус упорно старается доказать, что он ни слова не понял в анализе Маркса, и переводит это место так:

«Сначала мы рассматривали товар как соединение потребительной стоимости и меновой стоимости. Затем мы увидели, что труд, поскольку он выражен в стоимости, обладает этим свойством лишь постольку, поскольку он является производителем потребительной стоимости» [Перевод Бродхауса: «We saw the commodity first as a compound of Use–value and Exchange–value. Then we saw that labour, so far as it is expressed in value, only possesses that character so far as it is a generator of use–value». Ред.]

Когда Маркс говорит: белое, г-н Бродхаус не видит основания, почему бы ему не сказать: черное.

Но довольно об этом. Возьмем более забавный пример. Маркс говорит: «В гражданском обществе господствует fictio juris [юридическая фикция. Ред.], будто каждый человек, как покупатель товаров, обладает энциклопедическими познаниями в области товароведения»273. Но хотя «гражданское общество» [Civil Society] есть чисто английское выражение и «История гражданского общества» Фергюсона существует более ста лет274, этот термин слишком труден для г-на Бродхауса. Он переводит его: «у обыкновенных людей» [«amongst ordinary people»] и таким образом превращает эту мысль в бессмыслицу. Ибо как раз «обыкновенные люди» постоянно жалуются на то, что их обманывают лавочники и т. д. вследствие незнания ими природы и стоимости товаров, которые им нужно купить.

Производство (Herstellung) потребительной стоимости переведено: «установление [establishing] потребительной стоимости». Когда Маркс говорит: «Если бы удалось небольшой затратой труда превращать уголь в алмаз, стоимость алмаза могла бы упасть ниже стоимости кирпича», г-н Бродхаус, по–видимому, не зная, что алмаз есть аллотропическая форма углерода, пишет вместо уголь — кокс. Подобным же образом он «весь продукт разработки бразильских алмазных копей» [Текст немецкого оригинала: «Gresamtausbeute der brasilischen Diamantgruben». Английский перевод в статье Энгельса: «Total yield of the Brazilian diamond mines». Ред.] превращает во «всю прибыль со всей выработки» [Перевод Бродхауса: «The >entire profits of the whole yield». Ред.]. «Первобытные общины в Индии» у него становятся «почтенными [venerable] общинами». Маркс говорит: «В потребительной стоимости каждого товара содержится» (steckt, что лучше было бы перевести: «На производство потребительной стоимости товара была затрачена») «определенная целесообразная производительная деятельность или полезный труд» [Текст немецкого оригинала: «In dem Gebrauchswert jeder Ware steckt eine bestimmte zweckmassig productive Tatigkeit oder nutzliche Arbeit».

Английский перевод в статье Энгельса: «In the use–value of a commodity is contained» (steckt, which has better be translated: For the production of the use–value of a commodity there had been spent) «a certain productive activity, adapted to the peculiar purpose, or a certain useful labour». Ред.]. Г-н Бродхаус же говорит:

«В потребительной стоимости товара содержится известное количество производительной силы или полезного труда» [Перевод Бродхауса: «In the use–value of a commodity is contained a certain quantity of productive power or useful labour». Ред.],

превращая таким образом не только качество в количество, но и затраченную производительную деятельность в производительную силу, которую следует затратить.

Но довольно. Я мог бы привести в десять раз больше примеров, чтобы показать, что г-н Бродхаус ни в каком отношении не является таким человеком, который был бы способен переводить Маркса, особенно потому, что он, по–видимому, совершенно не представляет себе, что такое подлинно добросовестная научная работа [Из сказанного выше ясно, что «Капитал» не такая книга, перевод которой может быть сделан по договору. Дело перевода этой книги в прекрасных руках, но переводчики не могут посвящать ему все свое время. Такова причина задержки. Но хотя еще нельзя точно установить срок выхода книги, мы можем с уверенностью заявить что читатели получат английское издание в течение следующего года.].

Написано в октябре 1885 г.

Напечатано в журнале «The Commonweal» № 10, ноябрь 1885 г.

Печатается по тексту журнала

Перевод с английского

Подпись: Фридрих Энгельс

Примечания:

272В настоящей статье подвергается критическому разбору перевод первого и части второго разделов первой главы I тома «Капитала» (см. настоящее издание, т. 23, стр.43–52), напечатанный в журнале «Today», vol. 4, № 22, октябрь 1885 г., стр.429–436. Перевод был сделан руководителем Социал–демократической федерации Г. М. Гайндманом, выступавшим под псевдонимом Джон Бродхаус. После статьи Энгельса Гайндман продолжал печатать свой перевод в журнале «Today» по май 1889 года; всего было опубликовано семь глав и большая часть восьмой главы I тома. Первый научный английский перевод I тома «Капитала», сделанный С. Муром и отредактированный Энгельсом, вышел в свет в 1887 году.

«Today» («Сегодня»)английский ежемесячный журнал социалистического направления; выходил в Лондоне с апреля 1883 по июнь 1889 года; с июля 1884 до 1886 г. редактором журнала был Г. М. Гайндман.

273См. настоящее издание, т. 23, стр.44. Энгельс переводит здесь выражение «in der burgerlichen Gesellschaft» словами «в гражданском обществе»; во французском авторизованном издании 1872–1875 гг. и в английском издании I тома «Капитала», вышедшем в 1887 г. под редакцией Энгельса, это выражение переведено иначе: «в буржуазном обществе»).

274A. Ferguson. «An Essay on the History of Civil Society». Edinburgh, 1767 (А. Фергюсон. «Опыт истории гражданского общества». Эдинбург, 1767).



knyazev_v: (Default)

«Вещь сама в себе должна быть рассмотрена».(с)Кто-То

Так как комментарии к записи Об этической системе как логическом основании отношений собственности расползлись по двум адресам (что отчасти решается в ЖЖ репостом лайком своей записи из сообщества к себе, но увы, не наоборот), мне было предложено часть моих, как самых многобуквенных, разметить в сообществе отдельной записью, что я и делаю с запозданием, решив дополнить материал репликами других участников и немного расширив свои.

По сути в тексте ставится два вопроса: справедливо ли отрицание Марксом морали при коммунизме(социализме) и какие основания можно положить в этическую систему марксизма — эту «математику социального строительства».

Два общих замечания, первое: надо иметь в виду, что тов.[livejournal.com profile] rezerved использует формально–логическое основание, а не более высокое марксистское — диалектическое, второе, уже в названии отношения собственности выводятся из этической системы и это прямой ответ тов.[livejournal.com profile] v_vodokachkin, на его вопрос — «Что перевернуто? Автор вроде бы не постулирует строгой первичности производственных отношений относительно производительных сил.». Ниже развёрнутые замечания к тексту.

>этика как раздел диалектического материализма не нуждается в каких–то дополнительных опосредущих прикладных науках типа экономики или истории для придания ей «материалистического основания».

По Марксу буржуазная мораль вырастает из кап. производства, плюс, сам по себе, как вещь в себе диамат основанием не является и объявляя «под словом «культура» набор норм человеческой деятельности, а также образцов её результатов, я считаю экономику частью культуры», для исследования становления конкретной этики, всё равно необходимо в отталкиваться от особенностей соответствующего способа производства, выделяя его из культуры.

>«Право силы», «Право труда», «право солидарности»

По Гегелю воля источник права (и это уже у животных, по науке), а не сила, что в данной системе было бы логично раз этика у вас первична, так как после становления производственных отношений воля класса «производит» и идеологию с этикой, которая уже и опосредствует развитие уклада. И ещё, классическая триада в понятие собственности, это: владение, пользование, распоряжение, соответствие почти полное, зачем вводить новые непонятно? Другое дело связать и развернуть, показать их движение до социализма, раз пока коммунизм у нас тощая абстракция.

Это не значит, что мы не имеем права строить гипотезы, но они должны вырастать не из этики, иначе они становятся пожеланиями всего хорошего, а из политэкономии марксизма, как например у [livejournal.com profile] smirnoff_v:

«Я написал об особенностях потребительских стоимостей. Они будут выражаться как личное, а не экономическое отношение. Например особенностью потребительской стоимости такой вещи как зубная щетка, является то, что она предмет личного пользования по соображениям гигиены. А особенностью потребительской стоимости маминого памятного подарка является то, что высокой потребительской стоимостью эта вещь обладает только для меня.

Таким образом речь о возвращении к господству личных отношений только уже на новом уровне. Некий токарный станок будет обладать особой потребительской стоимостью, которая и позволит включить это предмет в сферу личного владения только в случае какого либо особого личного отношения, связанного с этим станком. Но это практически нереально. Как правило, такими вещами будут вещи индивидуальные, не продукты массового производства.

Впрочем мир коммунизма я виду как мир господства ремесленной деятельности конечно осуществляющейся на базе сверхразвитой индустрии где продукты этой деятельности будут не товарами для обмена, а формами проявления своей личности, связанными со статусными позициями людей в обществе. Человек на самом деле будет окружен куда большими»

И тут я не могу со всем согласится. Что такое личная собственность при коммунизме? Так же как анатомия человека — ключ к пониманию анатомии обезьяны, так же как личная собственность при социализме, ключ к пониманию оной при капитализме и далее, т. е. это не просто “предметы личного потребления”, также очевидно, что этика вырастает не из личного потребления, а из общесвенной трудовой деятельности, которая и создаёт базис культуры, и саму культура, т. е. базис этики при коммунизме это всеобщий и освобождённый труд.

А что с личной собственностью? А с ней мы наблюдаем любопытную тенденцию, на каждом следующем укладе, «шагреневая кожа» личной собственности сжимается и уже социализм либералы критиковали, за то что у советского человека ничего своего не было, и в этом смысле при коммунизме, человек будет нищим, «гол, как сокол» без каких-либо средств производства, без семьи, личными вещами будут именно свехчусвенные вещи, как подарок от мамы, первый охотничий трофей или, например, что-нибудь от первой женщины.

>можно с полным правом утверждать, что Маркс отрицал мораль в её тогдашней исторической форме, просто не озаботившись формулированием новой — в частности, той, которой он в своей деятельности сам руководствовался.

Не из чего было её выводить и тысячу раз прав тов.[livejournal.com profile] smirnoff_v, когда пишет, что Маркс: «не озаботился формулированием новой по той причине, что это просто невозможно. И поэтому и сам Маркс и Энгельс руководствовались, особенно на бытовом уровне, нормами современной им, буржуазной морали. Новая мораль могла сформироваться исключительно на базе новых материальных отношений, которые отсутствовали в мире Маркса. А виднейшие последователи, которым хотелось ускорить и приблизить, занимались нелепым изобретением новой морали.» и действительно, мы видим, что даже классовые интересы пролетариата выражаются до сих пор в понятиях буржуазного права.

Здесь в подходе налицо эмпирический субъективизм и логический формализм — раз у них(буржуев) есть даже общечеловеческие ценности, то должно быть и у нас(коммунистов), тем более, что ряды левых нередко хочется «прорядить» нормами высшей морали, например читая, как член ЦК ОКП пишет в блоге про российских транспортников “Финские рабочие бастуют, наши — отсасывают”, а спустя пару месяцев уже наяривает слова в поддержку дальнобойщиков, интересно кто кого «зажёг»?

Следует пояснить, что Маркс отрицает «гегелевскую» мораль, Гегель как известно считал буржуазную мораль превратной формой истинно духовной нравственности, отсюда вполне логично снятие предпосылок буржуазной морали, открывает путь человеческой нравственности выступить в своём чистом виде, здесь та же аналогия, что в товарном фетишизме, когда меновая стоимость есть форма потребительской ценности.

>Да и развитие производительных сил осуществляется исключительно за счёт развития культуры, потому что биологические возможности человека остаются, насколько нам известно, примерно одинаковыми на протяжении всей истории.

И снова этика «впереди всех, на лихом коне», культура развивает производительные силы, это тем более странно, что вы выше их отождествили. :(

>Например, в одном месте он пишет, что труд всегда производит потребительную стоимость, а в другом — называет «трудом» межплеменные войны древности: де у дикарей, в числе прочего, был и такой «труд».

И в чем проблема? Вроде сами почти разобрались — стадо бизонов и стадо приматов по соседству есть для другого стада человечков «природа»(ресурс) у которой можно брать всё, насколько позволяют наличные средства производства.

>Или объяснение причины различий между особенностями рабовладельческой и капиталистической, скажем, формаций у него, по сути, исчерпывается словами: «потому что работник был рабом». Позвольте, а что поменялось? «Господствующий способ производства». А это что? «Производственные отношения». Да где, чёрт возьми, это всё находится?

В производительных силах общества разумеется, это азы марксисткой политэкономии, у меня стойкое впечатление, что вы, как и «многие марксисты … злоупотребля{ете} мыслительными схемами», по каким–то неведомым причинам нелогично игнорируя политэкономию, а там всё просто: раб, крепостной, пролетарий это принципиально разные способы эксплуатации, господствует всегда наиболее передовой, так рабство в США не было господствующим способом, а в античном мире наоборот - доминировало.

>Недооценка роли культурных норм и этических систем может привести к вполне реальному краху экономической политики строительства социализма. Если вспомнить, как сельские жители СССР мешками брали в магазинах 10-копеечный хлеб для откорма свиней в личном хозяйстве…

Это как раз недооценка экономического базиса, они же на свои кровные покупали. Комбикорм пробовали заказывать для откорма при социализме? Или отходы со столовой брать? Первое было сложно и дорого, второе по родственникам расходилось, по поводу «тащили», сталкивался не раз на заводе: тащили то что валяется не один месяц, а то и годы без дела, а так купить было нельзя, т. е. экономическая политика оторванная от реальной жизни, производила воровскую мораль.

Опять же 9/10 ругали социализм, потому как хотели жить, как в столице (этика равенства), а в столице, потому, что хотели жить как на западе (этика свободы), а хвалят социализм именно за разные бесплатные булки (этика халявы) и только немногие, я в первую очередь конечно :), хвалю социализм за практическую реализацию этики свободы, равенства и братства.

На порядок лучше, диалектичнее, конкретнее, чувственней, основание этики будущего у вас разворачивается через анализ лознга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

«В фразе - заложено сразу несколько этических принципов “светлого будущего”.
1. Предполагаемые члены коммунистического сообщества (ПЧКС) входят в одно множество, безотносительно национальных различий. 2. ПЧКС не имеют частной собственности. 3. Отличительной чертой ПЧКС является созидательный труд. 4. Отношения между ПЧКС строятся на принципах коллективизма.»

Здесь осталось развернуть понятие созидательного труда при коммунизме, правильнее конечно производительного (а при коммунизме это всеобщий) и что–то изменить в «принципах коллективизма», потому как «свободное развитие каждого, есть условие свободного развитие всех», т. е. коллективное это лишь особенное общественного, тут недалеко и до частного, и потому «не имеют» из пункта два я бы усилил до «не имеют и борются» с частной собственностью, т. е. отношения и в коллективе и межколлективные должны быть принципиально нетоварными.

В заключение. Идеалы и этика их реализующая должны быть, без их наличия идеи массами не овладеют и не станут материальной силой, но идеальное, и это одно из главных открытий советской философии, - есть продукт непосредственной человеческой деятельности и именно потому, книги, например: “Как закалялась сталь”, “Тимур и его команда”, наравне с другими космическими и пр. материальными достижениями СССР, производили этику будущего снизу-вверх, кстати, о чем не раз писал Ульянов(Ленин).

knyazev_v: (Default)

Что такое философский материализм по Ленину? (из статьи “Ленин и философия”)

Это не что иное, как просто объяснение природы и истории из них самих, без всяких посторонних прибавлений: «Вещь сама в себе должна быть рассмотрена».[7] Единственное свойство материи, с признанием которого связан философский материализм, это ее свойство быть объективной реальностью, отражаемой сознанием и не зависимой от него. Не зависимой от сознания как индивидуального, так и коллективного. «Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях».[8]

Это действительно просто и понятно. Но за этой видимой простотой кроется ненарочитая, не придуманная, а объективная сложность. Торопливые поверхностные умы сразу же увидели в ленинском «гносеологическом» определении материи банальность. По их мнению, при таком понимании материи мы вместо философского материализма получаем просто реализм. Ленин, возмущались они, просто приписал Маху то, чего у него нет — отрицание реальности, т. е. отрицание того, что вне нас существуют и познаются нами яблони и груши, горы и моря, другие люди и дредноуты, убивающие людей. В самом деле, редко какой философ–идеалист (за исключением только солипсиста, т. е. философа, признающего реальное существование только одного, своего собственного «Я») отважится выступать против принципа объективности рассмотрения. Все они «тоже реалисты» и выступают «только» против материи, абстракции, за которой, полагали они, ничего реального нет — одно воображение, пустота. Вишни и груши есть, а вот материи, являющейся нам в облике вишен и груш нет. Именно поэтому все они, махисты, эмпириокритики, эмпириомонисты — позитивисты. Т. е. они признают только «положительно данное», «вот это», реальное многообразие и не признают все «отрицательное», все, что выходит за рамки эмпирически «данного» — мыслимое, умозримое, скрытые «сущности», субстанцию, материю, общественные классы и социальные идеалы. «Материя», рассуждают они, есть, конечно же, нечто не позитивное, отрицательное, то, что остается от реальности за вычетом всего позитивного, наблюдаемого, непосредственно данного. В самом деле, по Ленину получается, что материя — это все то, что не есть сознание — нечто безусловно не положительное, нечто отрицательное.

Позитивистский «ум» поразительно плосок, неосмотрителен, недогадлив. Он страдает тем, что в психиатрии называется буквализмом, т. е. способностью видеть и понимать только то, что находится прямо перед глазами. Буквализм — признак слабоумия. Он лишен периферического зрения. Такой субъект не понимает шуток, ему бессмысленно рассказывать анекдот, он не способен понять метафору, ему вообще недоступен смысл. Он хочет знать только факты. Он воспринимает только вещи, ему ненавистны абстракции.

Чтобы подкрепить только что выдвинутое обидное обвинение, зададим такой простой вопрос: можно ли видеть красное (пятно, вишню, «аленький цветочек»), если не видишь одновременно рядом с красным еще и желтое, зеленое, голубое, фиолетовое? Можно ли видеть темное, если не видишь и светлое? Разве ошибался Гегель, утверждая, что в абсолютном свете так же ничего нельзя видеть, как и в абсолютной темноте? «Дано» ли вам красное, если одновременно не дано и его отрицание — не–красное, т. е. желтое, голубое, зеленое, фиолетовое? А ведь по отношению к красному все это «отрицательные определения». Другими словами, если без голубого нет и красного, то голубое — просто другая сторона красного, оно — «свое иное», как любил выражаться диалектик Гегель. Нет положительного без отрицательного, ибо все «положительное» содержит в самом себе свое отрицание. — «Нет худа без добра», «не согрешишь — не покаешься» и т. п. Здравый смысл человечества давно уже постиг эту «негативную» диалектику. Только она оставалась у него, у «здравого смысла», непродуманной.

Примером позитивистского тупоумия может служить оценка социалистического идеала как утопии, как образа того, чего нет и не может быть (идея есть, а «денотата» нет). Но этот идеал есть не столько картина прекрасного будущего, сколько негативный образ омерзительного настоящего, его неразлучный спутник, его тень.

В чем же смысл ленинского «определения материи»? Почему это не просто и не только «реализм»?

За очевидным и простым требованием объективности рассмотрения толпилась и ожидала своего решения целая куча очень не простых проблем. Над их решением билась человеческая мысль, и не только и не главным образом философская, но и естественно–научная, и социальная, и моральная, и художественная, и религиозная. Первоочередной задачей диалектики было выстроить эти проблемы в ряд и рассмотреть их последовательно, логически. Это и попытался сделать Гегель, исходя из безусловно верной посылки: формой существования истины может быть только научная система. Но в том ли порядке их выстроил и рассмотрел Гегель? Маркс и Энгельс еще в ранних своих работах убедительно показали, что этот порядок ложный. Это порядок в мысли, порядок самой мысли, «серия в мысли», но никак не порядок вне мысли. Это тот порядок, при котором абстракция «плода вообще» не только предшествует обращению к разным плодам, но и рождает реальные яблоки и груши: понятие, идея, абстракция материализуется в вещах, подобно тому, как замысел Творца обретает плоть в его творениях. Здесь материя вторична, вся реальность тоже.

Вернемся теперь к ленинскому определению материи, подчеркнув сначала, что оно в такой же мере «ленинское», как и «марксовское», «энгельсовское», «гольбаховское» и даже «гераклитовское» и «демокритовское». Ленин никогда не стремился, «подобно сотням беглецов» от классической философской традиции, от «линии Демокрита», вы страивать свой собственный философский особняк. Без тени сомнения он охарактеризовал знаменитый тезис Гераклита — «Мир единый, никем из богов не создан, а был, есть и будет огнем, мерами возгорающим и мерами угасающим» — как «хорошее изложение начал диалектического материализма»,[9] т. е. начал своей собственной философии. Вот этим и отличается хорошая философия от философии «штукарской», кривляющейся, озабоченной только тем, чтобы любой ценой отличиться, а не отождествиться с человеческим разумом, взятым в полном объеме его истории. Ленин не скрывает, а именно подчеркивает тождество своей позиции с позициями своих предшественников материалистов, всех, вместе взятых, начиная от Фалеса.

Но если это так, то справедливо ли будет сказать, что Ленин не внес в эту общую позицию ничего нового?

Нет, не справедливо. Внес и внес не случайно, а сознательно, обдуманно, следуя известной марксистской мысли о том, что с каждым составляющим эпоху открытием в естествознании и обществознании материализм неизбежно меняет свое лицо. Такое открытие принесла с собой революция в естествознании, потребовавшая четкого размежевания философского понятия материи и понятия естественнонаучного, неизбежно исторически ограниченного и неизбежно меняющегося. Этого четкого размежевания мы не находим ни у Маркса, ни у Энгельса, ни у Плеханова и других марксистов. «Гносеологическая сторона» этого нового понимания материи выходит на первый план и поглощает «онтологическую». Это обстоятельство запечатлелось в категорической ленинской формуле о тождестве логики, диалектики и теории познания — это одно и то же.

Много позднее, уже в середине 60‑х гг., в этом «гносеологизме» стали упрекать Э. В. Ильенкова и его школу, усматривая здесь ревизионизм. Это и был ревизионизм, но ревизия не марксистского материализма, а того, который сотворяли, отправляясь от «Краткого курса истории ВКП(б)», сталинские орлы–академики. Того самого «диамата», который лег поперек дороги («только через мой труп») и генетики, и кибернетики, и теории относительности. Того самого псевдоматериализма и псевдомарксизма, который был уверен, что все «онтологические» истины уже содержатся в «науке наук», в «сокровищнице марксизма–ленинизма», откуда их необходимо только извлечь. Философия, ведь, — «учение о мире в целом». Извлечь и одарить этими «истинами в последней инстанции» всех естествоиспытателей, оставляя за ними только одну, но почетную задачу — находить подтверждение тому, чему «марксизм–ленинизм учит». Это и была ветхозаветная «онтология», развенчанная и погребенная уже Кантом.[10] Последствия этой реанимации «онтологии» для науки сопоставимы лишь с последствиями реанимации капитализма в нашей стране. Рынок без берегов и оказался новой абсолютной «онтологической истиной» (обстоятельнее об этом говорится в этой книге другими авторами).

Рассмотрим теперь те преимущества, которые давало и философии и специальным отраслям научного знания ленинское «гносеологическое» определение материи, подчеркнув, что речь идет не о дефиниции как таковой, т. е. не о словесном «определении понятия», а о содержании и значении самой категории определения, об определенности.

Начнем с того, что материя в ее ленинском понимании есть предельно широкая философская абстракция. Предельно, но не беспредельно. Настолько широкая, что торопливому уму она может показаться пустой. В самом деле, что мы узнали из этого определения о материи? — Только то, что она не есть сознание и что сознание зависит от нее. «‘’От чего?‘’ - будет стучаться в наши двери дотошный читатель. ‘’Если я скажу, что роза не верблюд, что бытие не есть ничто, то много ли я узнал о розе и о бытии? Иное дело, если мне скажут, что материя — это вода, огонь, воздух, атомы, вещество, поле, наконец. А тут одна «негация». Не значит ли это, что ваша философия есть, словами Бернарда Шоу, ‘’ничто, сказанное обо всем?‘’». Однако на это можно ответить словами того же Шоу: «а ваше специализированное знание есть «все», сказанное о «ничто»». Читатель будет прав только при том условии, если он остановится, сделав вместе с нами только первый шаг. Но он хочет получить сразу все определения этой «объективной реальности».

Что представляет собой этот первый шаг? Действительно ли он погружает нас в туман полной неопределенности? — Нет, не погружает. Ленинское определение материи достаточно определенное, чтобы опровергнуть идеализм, и достаточно неопределенное, чтобы не позволить любой науке закостенеть в догматизме, т. е. выдать вчерашнее представление о материи за истинное на все времена.

В чем состоит эта определенность?

«Всякое определение есть отрицание» (Спиноза). По точному смыслу слова «определение» оно означает полагание предела, ограничение. Определенный цвет есть нечто выделенное и отграниченное в едином цветовом спектре. Определенный звук есть выделенное и отличенное в едином спектре звуков. Там, где нет единого и неопределенного, нет и определенного и разнообразного.[11] Определенность и есть отношение «нечто» и «иного». «Иное» для материи, для объективного есть сознание, субъективное. Определенность достигается только через отрицание. Это знает не только рассудок, эту истину знает уже наш глаз. Как уже было сказано, мы видим определенный цвет, следуя правилу: красный, вот этот, цвет есть не коричневый, не желтый, не зеленый, не синий, не фиолетовый. Темное заметно только на светлом фоне, светлое — на темном. Именно поэтому определить материю — значит указать на ее противоположность, на сознание. Другого способа просто нет. Так что же, скажут нам, все сводится к этому бесконечному «не»? — Нет, не сводится.

Множество цветов дано? — Дано. Вот этот цвет дан? — Дан. Значит в одном данном дано и его же отрицание. Противоположность материи и сознания — объективная противоположность. Человек живет одновременно в двух мирах — материальном и идеальном. Как материальное существо он совершает свой жизненный цикл в материальном же мире; как мыслящее, разумное существо в ином мире — идеальном, среди образов сознания. Граница между этими двумя мирами не философами материалистами выдумана. С нею каждый имеет дело ежесекундно. Не видит эту границу разве что сумасшедший, не отличающий события во сне от событий наяву. Кто же не понимает такой простой вещи, что образ, представление солнца не то же самое, что само солнце. Гигантское солнце не поместить в голове крошечного человеческого существа. Но идеальный образ его размещается очень просто. Все характеристики (на философском языке — «определения») идеального прямо противоположны определениям материального. Например, все материальные тела протяженны, все образы сознания размера не имеют, как не имеют они ни веса (массы), ни теплоемкости, ни электропроводности и т. д. Понятие круга само не кругло, понятие тяжести не тяжело. Все, что можно сказать о материи, нельзя сказать о сознании и наоборот. Противоположность материи и сознания — самая общая и самая фундаментальная противоположность бытия. Из осознания этой объективной противоположности мы исходим в каждом акте познания и практической деятельности. Философы лишь пытались продумать природу этой противоположности и сделать из этого продумывания логически необходимые выводы. Следовательно, материя это не пустая абстракция, погружающая нас в туман неопределенности. Это именно определенная категория, а потому и совершенно конкретная, т. е. указывающая на совершенно конкретный тип отношений между явлениями. Материализм однозначно и четко ориентирует мысль на различение классов явлений и указывает, по отношению к какому классу утверждения правомерны и по отношению к какому они недопустимы. Так, например, приписывание целей природе недопустимо. Такое приписывание делает естествознание вообще невозможным. В природе результат никогда не предшествует процессу, следствие причине. А вот в области сознательной деятельности все наоборот: цель всегда предшествует процессу, следствие причине, план действию и т. д. Рекомендации материализма совершенно конкретны. В природе нельзя ставить телегу впереди лошади, а в сознательной деятельности нельзя не ставить.

Путаники в философии, к которым Ленин относил и зарубежных и отечественных махистов, как раз и пытались смазать объективную границу между материей и сознанием, превратить конкретное в пустопорожнюю абстракцию наподобие той ночи, в которой все кошки серы. Смазать, чтобы преодолеть «односторонность» как материализма, так и идеализма, найти «третью линию» в философии. Ленин однозначно и совершенно справедливо расценил эти попытки как шарлатанство.

Однако определить материю через отношение к ее противоположности — шаг абсолютно необходимый, но недостаточный. Понятно, что это относительное ее определение. Смысл этого определения состоит в указании на то, от чего не следует ставить материю в зависимость. Если Иван есть отец Петра, то определения «отец» и «сын» — относительные определения. Иван как отец полагает или предполагает Петра как сына. В рамках этого отношения они полагают друг друга. Если не выходить за рамки этого отношения, то суждение «Иван отец Петра» легко перевернуть и доказать, что Петр есть отец Ивана. В самом деле, лишь в Петре Иван становится отцом: не будет отца, не будет и сына, но не будет сына, не будет и Иван отцом. Мы привели этот простой пример не ради красного словца. Этот пример — наглядная иллюстрация излюбленного приема софистики, рядящейся под диалектику, т. е., говоря словами Ленина, пример гибкости понятий, примененной субъективно,[12] не в интересах объективной истины. Другой пример той же софистики — «принципиальная координация» Р. Авенариуса, критике которой Ленин посвятил ряд страниц «Материализма и эмпириокритицизма». Суть этого устрашающего словосочетания проста, как медный пятак: если без объекта нет субъекта, то и без субъекта нет объекта. «Рамочное» отношение противоположностей, исключающее выход за его пределы, и есть излюбленный прием софистики, профессионально занимающейся выворачиванием всех понятий наизнанку. Да, только с Петром Иван становится отцом. Как и Петр только с отцом является сыном. Но это вовсе не значит, что Иван сам по себе не существует вне этого отношения «бинарных оппозиций». Иван ведь не обязательно только отец Петра. Вне этого отношения он может быть просто сильным мужчиной, пастухом, ремесленником, воином и т. д., к тому же он еще и сын Сидора. Если сформулировать исходное предложение иначе, то все встанет на свои места: «Иван родил Петра». Иван здесь независимая переменная, Петр зависимая. Иван первичен, Петр вторичен. Иван не зависит от Петра, а Петр зависит от Ивана. Материя не зависит от сознания, а сознание зависит от материи. И что тут делать с «принципиальной координацией»? Тут не координация, а субординация. Вот она–то как раз принципиальна. Первичен все–таки свет, а не темнота; поле, а не пустота.

Смысл принципа объективности рассмотрения такой: он указывает на то, от чего следует ставить определения материи в зависимость — от самой себя и только от самой себя. Вот это и есть второй шаг логики философского материализма. Вот это и есть материя как субстанция. «Под субстанцией я разумею то, что существует само в себе и представляется само через себя, т. е. то, представление чего не нуждается в представлении другой вещи, из которого оно должно было бы образоваться».[13] Отсюда ясно, почему Ленин в «Философских тетрадях» говорит о необходимости «углубить» понимание материи до понятия субстанции.[14]

Однако, что это значит, поставить определения объективной реальности в зависимость от нее самой? В такой постановке вопроса тоже нет ничего необычного и непривычного для здравого человеческого рассудка, ничего специфически философского. Если врач найдет какое–либо отклонение от нормы в нашем организме, т. е. какой–либо патологический процесс, болезнь, то он ведь не будет ставить его в зависимость от расположения звезд на небе, что непременно сделает шарлатан–астролог. Болезнь есть особенное «определение» организма и врач отнесет это определение к самому организму, т. е. рассмотрит болезнь как состояние организма, поставит определения данного организма в зависимость от него самого. Вот это и означает, что «вещь сама в себе должна быть рассмотрена».

Но рассмотреть отношение «вещи» к самой себе, объекта к самому себе — значит «раздвоить единое» и представить его как противоречие. Раздвоение единого и познание противоречивых определений его и есть суть, ядро материалистической диалектики.[15]

Объяснить природу и историю из них самих — значит найти в них, т. е. различить сущность и явление, необходимое и случайное, форму и содержание, возможное и действительное и т. д.. Вот это и будет «раздвоение единого». Результатом такого раздвоения и явится зависимость объекта не от субъекта, а от самого себя, т. е. одних его «определений» от других — зависимость явления от сущности, следствия от причины и т. д. — зависимость объекта от его собственного основания. И в этих противоположных определениях объект остается единым, ибо они неразрывны.

Применим эту операцию не к отдельному объекту, а к материи как таковой. Поставить объективную реальность в зависимость от нее самой будет означать ее рассмотрение как причины самой себя, как «субъекта» всех происходящих с ней изменений (на языке старой философии этому отвечало понятие «субстанции»), значит вывести все разнообразие явлений природы и истории из одного, единого основания (на языке философии это называется монизмом [16]), значит понять существование материи («бытие» — на языке философии) как непрерывное ее самодвижение, значит найти источник этого самодвижения, каковым может быть только противоречие. Несколько туманная формула «отношение к себе», «причина себя» (causa sui) проясняется тогда, когда объект рассматривается не просто как единое, а как единое, включающее многое. В этом случае «зависимость объекта от самого себя» расшифровывается как зависимость одного объекта от других объектов. Здесь мы получаем объективное же различие причины и следствия. Иными словами, отношение объекта к самому себе предполагает его отличие от самого себя. Рационально это может быть понято только так, что существует не один объект, а множество, в котором изменение одного объекта вызывает, причиняет изменение другого. Поэтому в античной философии проблема единства качественно разнообразного была конкретизирована с помощью категории количества и переосмыслена как проблема единого и многого. На этой основе уже можно было получить различие причины и следствия. Однако это различие верно лишь локально. Более высокая категория — взаимодействие, где следствие само становится причиной и «дурная бесконечность» цепочки причин и следствий замыкается в круг, конец возвращается к началу, следствие оказывается причиной своей причины, а «субстанция», т. е. «единое», тем самым причиной самой себя. Единое, включающее многое по схеме взаимодействия, есть целостность.

Стало быть, материя и есть самодвижущаяся, саморазвивающаяся объективная реальность, не нуждающаяся ни в каких посторонних, т. е. не материальных факторах ни для своего бытия, ни для своего изменения. Материя и есть то, что содержит в себе все необходимое и достаточное. Тем самым материализм становится тождественным диалектике как теории развития, становится материализмом диалектическим.

Несколько пояснений к сказанному.

Первое. Без этого «превращения» материализм будет не столько сражающимся, сколько сражаемым, писал Ленин.[17] Знаменательно, что Ленин предвосхищающим образом ответил на критику диалектического материализма Н. А. Бердяевым в книге «Истоки и смысл русского коммунизма», вышедший в свет в 1937 г.. «Диалектический материализм есть нелепое словосочетание. Материи, состоящей из столкновений атомов, не может быть присуща диалектика. Диалектика предполагает существование Логоса, смысла, раскрывающегося в диалектическом развитии, диалектика может быть присуща лишь мысли и духу, а не материи».[18]

Но ведь и антидиалектика, т. е. материя, чуждая диалектике, присуща лишь мысли самого Н. А. Бердяева, она есть мертвая абстракция, гипостазированная абстракция, «вымысел», «мнимость», Scheinbider, Schrulle — выверт, выкидыш метафизического ума. Не всякая мысль диалектична, стало быть и метафизика как антидиалектика тоже присуща лишь мысли и духу. А откуда взял Бердяев этакую–то материю? Не из своей ли мысли? Или, что то же самое, — из мысли Аристотеля, Ньютона, Гегеля, наконец. Косная, инертная материя, нуждающаяся в первотолчке, есть выдумка (хотя исторически и оправданная) недиалектической философии. Вот самый короткий контраргумент. «Сущность материи — тяжесть, — писал Гегель, — сущность духа — свобода». Но муха противостоит силе тяжести, она летает. Так что же, она летает силой своего духа?

Абсурдность диалектического материализма Бердяев видит в том, что этот материализм приписывает материи самодвижение, активность, тогда как по Бердяеву она состоит только из столкновения атомов, твердых шариков, передающих друг другу божественный первотолчек. Такой материи и в самом деле не может быть «присуща» диалектика. Атом–шарик не ведает никакой активности, его скорость и координата точно определена внешним «толчком». Никакой неопределенности! Но уже ко времени написания Бердяевым его книги, физики точно знали, что это всего лишь «допущение», «постулат» классической механики. «Соотношение неопределенностей» — фундаментальный закон квантовой механики. Активен электрон, не предопределен первотолчком! Способен к самодвижению! И эта способность настолько впечатляюща, что некоторые физики заговорили даже о «свободе воли» электрона. Так вместо того, чтобы приписывать электрону духовные качества, не проще ли будет приписать субъекту материальные качества — активность, самопричинность, т. е. вывести активность субъекта из активности материи?

Вот, по замыслу Бердяева, сокрушительный аргумент против диалектического материализма: «На материю переносятся свойства духа — свобода, активность, разум, т. е. происходит спиритуализация материи…Материализм незаметно превратился в своеобразный идеализм и спиритуализм».[19]

Нет, не превратился. Бердяев воображает, что он тем самым сбил диалектический материализм с ног. А Ленин заблаговременно ответил: нет, не страшно, не отделяйте китайской стеной дух от материи и вы увидите, что материи присуще то, что вы приписываете только духу, т. е. активность, спонтанность, самодвижение, самопричинность, саморазвитие. И это на все сто процентов совпадает с тем, что утверждает все современное естествознание — и физика, и биология. Или вы всерьез думаете, что эволюция живой природы нуждается во внешнем воздействии? Более того, материализм современный берется доказать вместе с современным естествознанием, что материя, саморазвиваясь, способна породить свое собственное отрицание, стать мыслящей материей, материей, ставшей духом. А это и значит, что понятие материи надо углубить до понятия субстанции и рассмотреть далее, как субстанция становится субъектом. А вот ваша философия без помощи бога не способна объяснить и сам дух. Скажите вразумительно, что такое дух. И у вас непременно получится тавтология: дух это сущность, которой атрибутивно присуща свобода, а свобода это то, что атрибутивно присуще духу. Таким образом, дух определяется через свободу, а свобода через дух. К этой тавтологии и сводится по сути дела вся бердяевская «философия свободы». Стало быть, кроме удвоения мира мы получили еще и пустую тавтологию. Так как же нобелевский лауреат по философии (!) не сообразил такую простую вещь?!

И пару слов о смысле и о Логосе.

Смысл — это роль, предназначение вещи, действия и т. д. В вещи «самой по себе» нет никакого смысла. Сколько ни рассматривай такую вещь, как часы, не поймешь, что это именно часы. Все существующие часы как вещи имеют мало чего общего: механические, песочные, водяные, солнечные, атомные, наш пульс и звездное небо. Все это часы. Все это — разное, а смысл один: служить инструментом измерения времени. Можно ли вывести смысл из вещи самой по себе? Нет, конечно. Но не потому, что смысл приписывается вещи духом, разумом, а исключительно потому, что «вещь сама по себе» вовсе и не существует, это мертвая абстракция, изобретение недалекого ума. «Смысл» принадлежит вещи лишь постольку, поскольку она сама себе не принадлежит. Вещь, изъятая из «большой системы» — системы универсального взаимодействия, не есть вещь, а «мнимость», «Scheinbilder», фикция. И принадлежит она не материи, не природе, а догматическому уму. Смысл — это функция вещи в составе некоторого целого. А с функциями, с ролями мы имеем дело не только в человеческом мире, но и в природе. Любое живое существо функционально относительно биосферы, где оно есть хотя бы звено пищевой цепочки. Не будет цепочки, не будет и этой «вещи». В человеческом мире эта функциональность есть цель. Под смыслом человеческих действий мы всегда понимаем цели. «Логос» и есть соотнесение частных, случайных, непродуманных целей со вселенским целым. Если универсальные законы этого целого становятся правилами нашего целеполагания, то мы получаем существо разумное. Если — нет, то — существо неразумное. Законы целеполагания, т. е. законы «смысла» и есть универсальные законы целого, логоса, бесконечного универсума, ставшие законами конечного существа. Никакого приписывания свойств духа материи тут не получается. А вот выведение законов духа из законов самодвижущейся материи получается. И тавтологии здесь уже нет места. Духовная самопричинность есть инвертированная природная причинность, т. е. обращение сил природы против нее же самой, но на благо человека. По содержанию законы духа — это те же законы природы, а вот по форме они противоположны, обратно направлены. «Сражаемым» поэтому оказывается не диалектический, а метафизический, механистический материализм.

Второе. Познание есть постижение определенности, есть достижение определенности как в чувственном опыте, так и в мышлении. Определенность есть вектор познания, его цель. Нельзя мыслить вообще, мыслить можно только что–то, что–то определенное. «…Судить значит мыслить определенный предмет».[20] Если нет этого определенного предмета, то нет и мышления. Поэтому знаменитое декартово «cogito ergo sum» (мыслю, следовательно существую), которое он рассматривал как исходную самоочевидную истину, аксиому, несостоятельно. Нельзя мыслить вообще, мыслить можно только о чем–то. Нельзя сомневаться вообще, сомневаться можно только в чем–то. Нельзя просто высказываться, высказываться можно только о чем–то. Нельзя просто ощущать, ощущать можно лишь что–то. Мысль, не имеющая дела с предметом или беспредметная мысль, вовсе и не есть мысль. Так что если Декарт говорит: «Я мыслю», то мы вправе его спросить: «о чем?» А если он мыслит ни о чем, то он вовсе и не мыслит. Тогда «я мыслю» имеет не больший вес, чем высказывание «я дышу». Если я вдыхаю, то воздух, если выдыхаю, то опять же воздух. А дышать не вдыхая и не выдыхая — это и значит не дышать.

В этом смысле познание можно представить в языке теории информации как устранение неопределенности, а саму информацию определить как «устраненную неопределенность».[21] «Информационное общество» есть поэтому не что иное, как «общество знаний». Его техническая составляющая есть не что иное, как средство, обеспечившее прорыв субъекта к объекту сквозь старые ограничения, представлявшиеся естественными. Это устранение незнания, т. е. неопределенности. Этот прорыв и обеспечил овладение новыми способами накопления, наращивания, хранения, обработки и трансляции знаний. Это суть дела. При всяком ином понимании этой сути информация оказывается чем–то мистическим, подобным «теплороду», «магнетической» или «электрической силе».

Познание есть прежде всего различение. Таково уже простое ощущение. И восприятие. Ощущать какой–либо цвет или запах — значит отличать его от другого цвета или запаха. Только так и достигается определенность, методом исключения. В мышлении мы отличаем одни понятия от других, прежде всего категории: причину от следствия, случайность от необходимости и т. д. Но различать можно только тождественное. Различия имеют смысл лишь внутри некоторого единства. Первым актом философии и явилось нахождение того единого, в котором только и можно постигать различия, особенные, отдельные вещи. Различия будут пониматься в этом случае как особенные модификации этого «единого». В этом случае оно и будет «субстанцией». В античной философии это «вода» Фалеса, «огонь» Гераклита, «воздух» Анаксемена, «апейрон» Анаксимандра, «атомы» Демокрита и т. д. Во всех этих случаях особенные «вещи» и явления оказываются особенными состояниями единой субстанции — материи. По этому же пути пошла и физика два тысячелетия спустя. Вначале все физические явления классифицировались по видам и с каждой группой явлений соотносилась особая «субстанция», своя особая сущность: для теплоты — «теплород», для электричества — «электрическая жидкость», для света — «эфир», для флоры и фауны — «жизненная сила», для сознания — «душа», для морали — «ценность», для истории — «воля» и т. д. Наука неуклонно шла к постижению единства во многообразии и еще дальше — к постижению единства многообразного. Вспомним терзания мысли Эйнштейна в попытке создать единую теорию поля. Шаг за шагом, огромным трудом доставалось сведение многообразного к единству. В этом Эйнштейн и видел эволюцию физики. Усмотрели–таки тождество между механикой и термодинамикой, свели теплоту к «коловратному движению частиц» (Ломоносов), но все время где–то сбоку «торчало что–то несуразное» (Эйнштейн) — магнетизм, электричество, свет, «сила тяготения». «Несуразное» и именно «сбоку» торчит кое–где и по сей день. Это, например, психика, которую то сводят к физиологии, отрывая тем самым от объективной реальности, то напрочь отбрасывают физиологию, трактуя идеальность психики как синоним «субъективной реальности» — понятия абсолютно несуразного (если помимо объективной реальности существует еще и субъективная, то чем же эта реальность отличается от реальной реальности?). «В наших представлениях, — писал В. Гейзенберг, — мир рассматривается как бесконечное многообразие вещей и событий, цветов и звуков. Но чтобы понять его, необходимо установить определенный порядок. Порядок означает выяснение того, что равно. Он означает единство».[22] Единство мира состоит не в его бытии, — писал Ф. Энгельс, — а в его материальности.[23] «Бытие» — слишком неопределенная категория, ибо и материя есть и сознание тоже есть. Материальность как раз и устраняет неопределенность «бытия», поэтому понятие «материя» информативно, а «бытие» — нет.

Третье. В теории познания, в гносеологии, причем в некоторых случаях и в марксистской, и по сей день тоже торчит сбоку нечто «несуразное». Это — «специфика мышления». Рассуждали так. Диалектика есть наука о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления, но в каждой из этих областей эти законы действуют своеобразно, специфически. Поэтому логика и теория познания не могут не отличаться от диалектики, и отличаются они так, как особенное отличается от всеобщего. Биология ведь отличается от физики, следственно, в физике своя диалектика, а в биологии своя. Ту же схему применяли и к познанию: познает–то субъект, значит и диалектика познания есть диалектика субъективная, которая не может не отличаться от диалектики объективной. Так мыслили не только аспиранты и кандидаты, но даже академики. А ведь невдомек им, что тем самым убивается сама идея познания объективной реальности. Ведь если законы познания, мышления специфичны, то эта специфика накладывается на специфику объекта и вместо отражения мы получаем искажение. Это и есть агностическая, в конечном счете идеалистическая теория «среды» или «призмы»: наше мышление есть особая среда, проходя через которую объективная информация неизбежно искажается, своеобразно преломляясь или окрашиваясь в один цвет — цвет светофильтра. Так мыслил Беркли, так мыслил Юм, так же мыслил и Кант, так мыслили сторонники теории символов и иероглифов, так мыслили «физиологические идеалисты», полагавшие, что внешнее воздействие вещей на органы чувств человека рождает не образ этой вещи, но лишь разряд «специфической энергии» органа чувства, глаза, например. Это то самое, с чем воевал Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме». И только один–единственный философ, только что испеченный кандидат философских наук, посмел возражать академикам от официального «диамата» — Эвальд Васильевич Ильенков. Диалектика, утверждал он, и есть теория познания и логика, а не учение о «мире в целом», т. е. обо всем вообще и ни о чем — в частности. И генералы от философии немедленно заклеймили молодого ученого как ревизиониста. Пошел в ход даже новый «изм» — «гносеологизм», которым и клеймили Ильенкова и его учеников и сторонников. А ведь именно Ленин поставил знак тождества между диалектикой, гносеологией и логикой.
_____
7 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 202.
8 Там же, т. 18, с. 131, 275–276.
9 Там же, т. 29, с. 311.
10 см. об этом в моей работе «Эвальд Ильенков: портрет в интерьере времени»...
11 Это понимали и древние. У Анаксимандра «первоначало» — это не вода, не воздух, не огонь. Это «апейрон», неопределенное, безграничное. Из него и возникает «все» посредством «определения», ограничения, раздвоения и «выделения» противоположностей — горячего и холодного, мокрого и сухого и т. д.
12 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т.29, с. 99.
13 Спиноза Б. Избр. произв., т.1, М., 1957, с. 361.
14 Ленин В. И.. Там же, т. 29, с. 142–143.
15 Ленин В. И. Там же, т. 21, с.216.
16 В общей и систематической форме содержание и значение этого принципа рассматривалось в нашей работе «Монизм как принцип диалектической логики» (Алма—Ата, «Наука», 1968 г.)
17 Ленин В. И. Там же, т.45, с. 31.
18 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., Наука, 1990, с. 122.
19 Там же.
20 Гегель. Соч., т. 1, М. — Л., 1929, с. 87.
21 См., напр., книгу биофизика и биохимика Хазена А. М.: «Разум природы и разум человека». М., 2000.
22 Гейзенберг В. Физика и философия. М., 1963 г., с. 41.
23 Маркс К., Энгельс Ф., соч., т. 20, с.43.


knyazev_v: (Default)

ТАК ЧТО ЖЕ ТАКОЕ КОММУНИЗМ? | Альтернативы

Вадим Межуев

Проф. А. В. Бузгалин попросил отреагировать меня на свои критические замечания, сделанные им по поводу моего понимания коммунизма [1]. Хотя в его статье им уделено немного места — всего две–три страницы — и они частично повторяют то, что уже было ранее высказано другими моими оппонентами, например, Б. Славиным, я охотно исполню его просьбу. Ответ получится, конечно, более пространным, чем сама критика, но, как известно, отвечать на критические замечания намного сложнее, чем их делать. Многое приходиться договаривать и пояснять.

Отмечу, прежде всего, согласие проф. Бузгалина с определением социализма как «пространства культуры», которое послужило заглавием для моей статьи. Он считает, что оно воспринято мной от Маркса, моих учителей (интересно, кого он имеет в виду?) и коллег–шестидесятников. Если к шестидесятникам он причисляет Н. С. Злобина, также писавшего на эту тему, то мысль о совпадении в марксизме понятий «коммунизм» и «культура» пришла нам одновременно еще в 1967 г., когда мы в качестве авторов участвовали в создании коллективной монографии «Коммунизм и культура», положившей начало теоретической разработке проблем культуры в советской философии того времени. При этом Н. С. Злобин в защите данного тезиса опирался в основном на высказывания В. И. Ленина в его поздних работах, на его учение о культурной революции, тогда как я, действительно, на труды Маркса, на его концепцию духовного производства, которая в то время никем всерьез не рассматривалась. Впоследствии каждый из нас пошел своим путем. И хотя мы оба придерживались первоначального тезиса, он трактовался нами по–разному, что объясняется несовпадением наших взглядов на сущность культуры (о чем я также неоднократно писал). Более подробно свое толкование этого тезиса я изложил в монографии «Культура и история» (1977 г.) и ряде других работ. Так что данное определение сформулировано мной не сегодня, а достаточно давно.

Теперь, что касается Маркса. Мне в вышеупомянутом определении принадлежат только слова, а саму идею я, конечно, вычитал у Маркса. Но и Маркс, как я понимаю, не является первым автором этой идеи. Задолго до него гуманисты эпохи Возрождения вслед за античными философами усмотрели единственно достойную для существования человека земную нишу в царстве свободы и разума, которое неминуемо придет на смену всем иным формам его общественного бытия. Данная мысль стала сквозной для всей классической философии Нового времени. В эпоху Просвещения границы человеческой свободы будут осознаны как границы культуры, а история культуры предстанет как история «образования» индивида в качестве свободного и разумного существа. «История есть прогресс по пути свободы», скажет Гегель. В своем понимании коммунизма Маркс лишь придаст этой идее характер историко–материалистического учения, попытается обосновать ее посредством анализа логики развития капиталистического производства.

Сказанное, как мне кажется, трудно опровергнуть. Что же в таком случае не устраивает проф. Бузгалина в моем толковании Марксовой концепции коммунизма? Особо подчеркну — Марксовой, а не моей, ибо ни на что другое, кроме как на ее интерпретацию, я в данном случае не претендую. В вину или укор мне он ставит отождествление коммунизма исключительно только с культурой, игнорирующее, как он считает, все другие его отличия от предшествующих общественных форм — как социально–экономические, так и политические. В итоге, по его мнению, как и мнению ряда других моих оппонентов, «царство свободы» (или культуры) повисает у меня в воздухе, ни на что не опирается ни в экономическом, ни в политическом плане. Получается какое–то общество без материального производства и организационных структур, в котором человек, по выражению проф. Бузгалина, попадает в «некоторое пространство–время инобытия», после того, «как он вышел за рамки завода или офиса».

Не знаю, за какие рамки надо выйти, чтобы попасть в «инобытие» (и почему культура — это инобытие, а не просто бытие?), но сам проф. Бузгалин, похоже, не может выйти за рамки общества, которое как раз и стремился преодолеть Маркс. Даже будущее общество воспринимается им по схеме, которую используют для описания существующего общества. Согласно ей, каждый, отработав положенное ему время на заводе или в офисе, устремляется затем в семью или в круг друзей и знакомых. В свободное от работы время он в порядке самодеятельности может заняться каким–нибудь любимым делом — спортом, искусством, философией, туризмом, ловлей рыбы, выращиванием цветов, самообразованием или хотя бы просто отдохнуть, чтобы затем с удвоенной энергией вновь включиться в работу. Такую жизнь за пределами основной работы проф. Бузгалин, видимо, и считает культурой. Так думают многие, не только проф. Бузгалин. Нельзя отрицать, что подобное представление во многом соответствует тому, что можно наблюдать сегодня в обществе. Примерно так живет в наше время большинство работающего населения.

Ну, и что здесь плохого, почему такая жизнь не является нормой, что еще нужно человеку? — скажут мне. А зачем тогда нужна коммунистическая революция, к которой призывает проф. Бузгалин? — отвечу я. Что изменится после нее? Рабочие и служащие станут больше зарабатывать, уделять больше времени своему самообразованию, активнее участвовать в общественной жизни или в управлении собственным предприятием? И это все? И ради этого стоит затевать революцию? Как граждане демократического государства они и сейчас наделены многими правами и свободами. У проф. Бузгалина, упрекающего меня в абсолютизации культуры в определении специфики коммунизма, я вообще не нахожу никакого принципиального отличия коммунизма от того, что уже существует в наиболее развитых странах.

А. Бузгалина еще можно понять, когда он пишет о России. Происшедшая в ней Октябрьская революция, названная большевиками социалистической, действительно, способствовала ее превращению из аграрной страны в промышленно развитую и великую державу. К коммунизму, как его понимал Маркс, все это, однако, имеет весьма отдаленное отношение. Но вот зачем революция, подобная Октябрьской, нужна Западу? Убедить в необходимости такой революции отсталые страны (например, некоторые страны Латинской Америки) еще как–то можно (хотя экономическая и политическая польза от нее для меня весьма сомнительна), но кого могут соблазнить подобные призывы на Западе, исключая, конечно, существующие там, как и везде, радикальные группы и движения, имеющие во многом маргинальный характер? И не станет ли революция, даже если она и произойдет, откатом назад, а не движением вперед? Вот и следовало бы более основательно разобраться в том, чем в действительности является коммунизм, что нового он предлагает людям.

А. Бузгалина смущает, что усматривая в коммунизме вслед за Марксом «царство свободы», находящееся по ту сторону «царства необходимости», я тем самым элиминирую из него всякую необходимость. Такая вот не знающая краев вольница без всякой необходимости. Разве, спрашивает он, свобода не предполагает наличия определенной организации социально–экономической жизни, не формирует особого рода «социальный заказ» к технологическим основам общества, экономическим и социальным отношениям, политической системе и т. п.? Вопрос вроде бы правомерный и часто задаваемый, но не учитывающий того, что Маркс понимал под «экономической необходимостью». Труд «как обмен веществ между природой и человеком» является, согласно Марксу, «вечным естественным условием человеческой жизни», от которого его не может освободить никакое общество. В любом обществе человек должен производить необходимые ему средства жизни, причем во все возрастающем объеме. Но в такой необходимости еще нет ничего экономического, она просто продиктована природой человека. Иное дело, в какой экономической форме осуществляется этот труд. Необходимость рабского, крепостного или наемного труда, служившая до сих пор источником богатства и свободы привилегированной части общества, является уже не естественной, природной, а именно экономической необходимостью. От нее–то, считал Маркс, и нужно освободить человека, что отнюдь не означает его освобождение от труда вообще.

Как человек освободился от рабского и крепостного труда, мы знаем из истории, но как он может освободиться от труда наемного? Каким другим трудом его можно заменить? Наемный рабочий в отличие от раба и крепостного включен в производство не как существо, целиком принадлежащее своему господину, но в качестве рабочей силы, которую он вынужден продавать частному собственнику — владельцу средств производства. Подобная продажа для большинства людей, живущих в условиях капитализма, — безусловная экономическая необходимость, только и позволяющая им выжить.

Наемный труд — труд на нанявшего его хозяина, т. е. предельно несвободный труд. В своей реализации он ограничен лишь теми возможностями рабочего, в которых нуждается нанявший его хозяин, т. е., прежде всего, в его рабочей силе. Все остальное в нем ему глубоко безразлично. Поэтому такой труд еще и предельно обезличен. Сведение человека к рабочей силе — главное обвинение Маркса в адрес капиталистической системы. Как избавить его от этой участи? Ответ, который обычно дается на этот вопрос, состоит в следующем: сами работники должны стать собственниками средств производства, присвоить их себе. А поскольку эти средства приводятся сегодня в действие трудом больших коллективов людей, собственность на них может быть только коллективной, что, по общему мнению, и является общественной собственностью. Вроде бы простой и понятный ответ, но почему–то он не во всем устраивал Маркса. И важно понять почему.

Во–первых, передача собственности в коллективные руки не всегда приводит к желаемому результату. Формально обобществить можно все, что угодно, но любое ли обобществление освободит человека от необходимости быть рабочей силой? Сама по себе коллективная собственность еще не дает свободу от экономической необходимости трудиться во имя хлеба насущного. Маркс это хорошо понимал, называя в «Капитале» общественную собственность не просто отрицанием частной собственности, а «отрицанием отрицания», т. е. ее отрицанием по объекту (объектом общественной собственности становится не часть, а все общественное богатство) и восстановлением по субъекту (субъект общественной собственности — не коллектив, а каждый индивид в отдельности). Общественная собственность — не коллективная (как в первобытности) и не частная, а индивидуальная собственность. То, что принадлежит всем, не принадлежит, в сущности, никому, является ничейной собственностью или собственностью каких–то органов управления, представляющих, а то и подменяющих собой коллектив. В масштабе общества таким органом, как правило, является государство. И чем работа по найму у частного лица отличается от работы по найму у государства? Пожалуй, первая даже более выгодна для работника. Норма эксплуатации наемного труда со стороны государства намного выше той же нормы на частном предприятии. У нас сегодня это понятно каждому. Маркс и считал государственную собственность логическим завершением частной собственности, а Энгельс называл такое государство «ассоциированным капиталистом». Ну, а для нас государственная собственность была синонимом социалистической и общенародной, что заставляло весь мир отождествлять социализм с этатизмом.

Но главное даже не в этом. Проф. Бузгалин упрекает меня в том, что я недооцениваю значение экономических, социальных и политических преобразований, необходимых для утверждения главенствующей роли культуры в обществе. Можно ли, задает он мне риторический вопрос, культуру, понимаемую как человеческую свободу, утвердить на базе тех отношений и даже той культуры, которые сложились в капиталистическом обществе? Непонятно, где он вычитал у меня отрицание необходимости таких преобразований. Я расхожусь с ним лишь в том, что хоть как–то пытаюсь понять, какого рода преобразования, действительно, необходимы для той культуры, о которой я говорю, кем, как и когда они могут быть реально осуществлены. Ничего конкретного на этот счет у самого проф. Бузгалина я не нашел. Потому и задаваемый им вопрос — чисто риторический. Выскажу свое мнение на этот счет, опираясь опять же на мнение Маркса.

Для Маркса очевидно, что в определенных условиях наемный труд является необходимостью не только для рабочих, но для всего производства в целом, диктуется уровнем развития производительных сил. Именно этим определяется спрос на рабочую силу. Сам капитализм, порождающий этот спрос, является для определенного этапа истории экономической необходимостью. И пока такая необходимость существует можно лишь мечтать об устранении частной собственности, товарного производства и всей системы капиталистического хозяйствования. Никакая революция и никакое обобществление тут не помогут. Сам капитализм должен подвести к черте, отделяющей «царство свободы» от «царства экономической необходимости», поставить общество перед необходимостью перехода от одного царства к другому. Не коммунизм, а именно капитализм диктует необходимость такого перехода. И делает он это, естественно, вопреки собственному желанию, преследуя свои цели. Необходимость свободного труда, приходящего на смену наемному труду, несомненно, рождена предшествующим экономическим развитием, но можно ли считать сам свободный труд экономической необходимостью? Почему–то Маркс связывал этот труд не со свободной экономикой, а со свободой от экономики. В качестве просто рабочей силы рабочие никогда не станут реальными собственниками средств производства, не смогут их взять под свой контроль, управлять ими. Что же может освободить их от власти не только капитала, но и самого труда как простого расходования рабочей силы? Вот на какой вопрос Маркс искал ответ, связывая с ним главное условие перехода к коммунизму.

Внедряя в производство с целью повышения его экономической эффективности науку (всеобщий труд, по определению Маркса), капитализм сводит непосредственный труд рабочих «к минимуму», что влечет за собой сокращение рабочего времени и увеличение свободного времени, а, значит, и снижение спроса на рабочую силу. Приходя на смену абстрактному труду, всеобщий, или научный, труд по–новому ставит вопрос об участии людей в процессе производства. Условием такого участия становится соединение человека с наукой, превращение его труда из труда физического в труд умственный, что само по себе повышает в его жизни значение свободного времени. И как научное овладение силами природы не отменяет действия природной необходимости, а лишь подчиняет ее воле человека, так превращение науки в основную производительную силу не влечет за собой освобождение человека от естественной необходимости трудиться.

Последняя не исчезает, но перестает служить основой, базой общественной жизни людей, уходит туда, где располагаются все остальные естественные функции человеческого организма — сон, еда, размножение и пр. Не считаем же мы затраченное на них время общественным временем; оно является как бы естественной предпосылкой нашей жизни в обществе. Если добавить к нему еще два–три часа необходимого труда, распределив его поровну между всеми членами общества (что станет возможным, как считал Маркс, в условиях полной автоматизации производства), т. е. как бы утопить необходимый труд в естественной предпосылке, то остальное время превратится в свободное время, станет основным временем нашей общественной жизни. В итоге мы получим то, что Маркс и называл коммунизмом.

Иное дело, что расширяя границы свободного времени, капитал в силу своей природы стремится превратить его во время прибавочного труда, в добавочное рабочее время. Мерой общественного богатства остается для него рабочее время, поскольку только в нем созидается стоимость. Свободное время ценится здесь, как только время потребительской активности, целью которой является воспроизводство рабочей силы. Поэтому покончить с существованием человека в качестве рабочей силы, эксплуатируемой капиталом, можно лишь тогда, когда сами рабочие присвоят в качестве своей собственности не только средства производства, но и время их прибавочного труда, превратят его в свое свободное время. Борьба между трудом и капиталом — это, прежде всего, борьба за право распоряжаться временем, а конечной целью этой борьбы является перевод рабочего времени в свободное.

Присвоение рабочего времени рабочими в качестве их свободного времени можно назвать обобществлением времени, но именно с этого, по мысли Маркса, начинается движение общества к коммунизму. Оно означает не просто расширение границ свободного времени (это происходит уже при капитализме), но его превращение в основное время человеческой жизни, в меру общественного богатства (т. е. чем его больше в обществе, тем оно богаче), и, следовательно, в базис общества. Подобное движение в своем итоге и равносильно выходу человека в «царство свободы». Кто и когда придавал у нас значение этим мыслям Маркса?

Но если коммунизм делает своим общественным базисом свободное время, куда девать материальное производство с его техноструктурой, организацией и управлением, с его заводами, фабриками и всем обслуживающим персоналом? Ведь не испарится же оно с приходом коммунизма. Вот вопрос, который не оставляет в покое проф. Бузгалина (как и многих других). Ему, как экономисту, видимо, трудно понять, как общество может существовать без опоры на экономический базис. Культура культурой, но кто–то ведь должен обеспечивать людей материальными благами и предметами потребления. А производство, в какой бы общественной форме оно не осуществлялось, является для экономиста экономической реальностью и потому предметом экономической науки. Именно этой науке он приписывает решающую роль в выработке модели будущего общества. Внеэкономическое общество, с такой точки зрения, — это абсурд, какое–то «инобытие», абстрактная свобода без опоры на реальность.

Подобная постановка вопроса, как мне кажется, объясняется недопониманием учения Маркса о свободном времени. Сходное мнение, кстати, было высказано Ханной Арендт в ее очень интересном анализе трудовой теории Маркса [2]. Задолго до проф. Бузгалина она истолковала идею Маркса о грядущей эмансипации рабочего класса как его призыв к освобождению человека вообще от труда, как выход за пределы всякого производства. Подобное мнение представляется мне глубоко ошибочным.

Начну с того, что свободное время понимается Марксом не как свобода от производства, а как тоже производство, но особого рода, целью и результатом которого является сам человек во всей целостности своего общественного бытия. Понимание свободного времени как времени производства человеком самого себя в качестве общественного существа и было положено мной в основу концепции культуры, которую я разрабатывал на протяжении многих лет. Культура, с этой точки зрения, — тоже производство, но не просто вещей или идей, но самих людей в их отношении к природе, друг к другу и самим себе. Говоря словами Маркса, культура — это «культивирование всех свойств общественного человека и производство его как человека с возможно более богатыми свойствами и связями, а потому и потребностями, — производство человека как возможно более целостного и универсального продукта общества…»[3].

Понятно, что производство человека как «целостного и универсального продукта общества» включает в себя производство и его материальной, и его духовной жизни, но уже как условия его общественной жизни. В рамках свободного времени эти виды производства предстают не как отделенные друг от друга отрасли со своими особыми целями и задачами, а как единый процесс производства человека в качестве общественного существа. Создаваемые здесь вещи берут на себя функцию уже не замены отношений между людьми (товарный фетишизм), а только средства воспроизводства человеком себя в качестве субъекта этих отношений. Можно сказать и так: общественное производство в границах свободного времени — это производство индивидами всей полноты своих связей и отношений с миром и другими людьми. Все остальное имеет для них подчиненное значение. Даже производство материальных благ имеет здесь целью не просто потребление, но такое, которое соответствует запросам и вкусам общественно развитой личности.

Но тогда свободное время — это тоже время производства богатства, но такого, которое не отчуждено от человека, предстает как богатство самого человека, как человеческое богатство, т. е. в форме не капитала, принадлежащего частному лицу, а культуры. Культура по самой своей природе есть то, что принадлежит каждому. А то, что принадлежит мне, как и любому другому лицу, создается и присваивается не в рабочее, а в свободное время. Время, которое мы тратим на себя, работая, например, на своем приусадебном участке, мы же не называем рабочим временем. Тот факт, что продукты культуры в условиях рынка могут обрести форму товара, о чем пишет и проф. Бузгалин, стать чьей–то частной собственностью, указывает лишь на то, что в этих условиях свободное время не стало еще мерой общественного богатства, базисом общества, находится целиком во власти рабочего времени. Продукты свободного труда оцениваются здесь так же, как если бы они были созданы в рабочее время, т. е. по их денежной цене.

Коммунизм и есть общество, в котором культура предстает в адекватной себе форме — в форме богатства, принадлежащего каждому и потому всем. В этой форме она и становится объектом общественной собственности. То, что принадлежит каждому, принадлежит всем. Собственность каждого, индивидуальная собственность — это собственность человека не на капитал, а на культуру, и созидается она не в рабочее, а в свободное время. Труд, создающий эту собственность, носит характер не экономической, а культуросозидающей деятельности. Такой труд Маркс называл общественным трудом. Только общественный труд, писал Маркс в «Критике Готской программы», создает богатство и культуру. В нем снята противоположность как материального и духовного труда, так и противоположность труда абстрактного и конкретного. Конкретный результат такого труда в силу именно своей конкретности, уникальности, а не своей абстрактной стоимости, имеет всеобщее значение, обладает ценностью. И можно ли природу этого труда и создаваемого им богатства выразить с помощью экономических категорий стоимости, товара, денег и пр.? Вот почему я всегда считал теорию коммунизма не экономической, а культурологической теорией.

Правда, полностью переключиться на такую деятельность человек сможет после того, как механическая, чисто исполнительская функция его труда, требующая простого расходования рабочей силы, будет передана машинам, технике, во всяком случае, сокращена до минимума, а сам он войдет в производство в качестве «совершенно иного субъекта», владеющего культурным капиталом. Последний есть не природный, а общественный дар, а для его приобретения как раз и требуется свободное время. Соответственно и производительность труда в свободное время измеряется не количеством произведенной продукции на единицу времени, а качеством создаваемой в нем личности, человеческой индивидуальности. И каким временем можно измерить это качество? Весь процесс производства как бы начинает кружиться в обратном направлении: не человек оказывается придатком машины и технологического процесса, а вся технологическая система с ее организацией и управлением — придатком человека, лишь функцией от его производства как «основного капитала».

Так что материальное производство с его технологией, организацией и управлением, за которое так ратует проф. Бузгалин, никуда не испаряется. В «царстве свободы» (или просто в пространстве свободного времени) оно лишь утрачивает характер экономической деятельности, перестает служить основой и самоцелью общественного развития, берет на себя иную функцию, чем та, которая выполнялась им в условиях рыночного хозяйствования и товарного производства. Никто и никому не запрещает исследовать формы и структуры организации труда в свободное время, но разве это дело экономистов? И в качестве естественной необходимости труд — предмет скорее физиологии, психологии, антропологии и пр., чем экономической науки. Короче, для изучения труда за пределами рабочего времени требуется совсем другая наука. Материя, таким образом, не исчезает в условиях свободы, но становится формой ее проявления, т. е. тем, что Э. В. Ильенков называл «идеальным» и что можно также назвать культурой. В этом качестве она изучается науками, которые по методу своего исследования, являются науками не о природе, а о культуре. Ведь культура — это и есть человеческая форма существования материи, или материальная форма существования свободного человека. Если проф. Бузгалин докажет, что свобода (не экономическая, рыночная, а человеческая) может стать объектом экономического анализа, то он, несомненно, совершит переворот в этой области знания, но в том, что это можно сделать, я как раз и сомневаюсь.

_______
[1] См. его статью в журнале «Альтернативы», 2007, № 3 и в книге «Октябрь 1917: вызовы для ХХI века». М. 2008.
[2] См. ее книгу «Vita activa, или о деятельной жизни». СПб.2000.
[3] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.46. Ч.1. С. 386.

Опубликовано 2010–12–16


Profile

knyazev_v: (Default)
knyazev_v

June 2017

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
1819 2021222324
2526 272829 30 

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 28th, 2017 05:05 pm
Powered by Dreamwidth Studios